Сказания о руде ирбинской - Надежда Афанасьевна Кравченко

– Вы это… не подумайте чего. Иван Лалетин велел передать, что схоронили вашего товарища. В домовнице и при попе. И крест поставили с изотчеством. Всё чин чинарём, как положено.

Сиверцев встрепенулся, толкнул локтем полубеспамятного товарища и дружелюбно подмигнул курагинскому старшине. Тихон явил вымученно благодарную улыбку на запёкшихся губах. Демид понимал, что каждый маломальский ухаб, попадавший под колесо, вызывал нестерпимую боль у арестантов. И чертыхался, выражая тем самым недалёкость начальников: «Нет бы вначале дороги путния каторжанами выстелили, а уж потом заводы свои строили». И чтобы как-то умалить мучения страдальцев, достал из-за пазухи шкалик с крепким напитком:

– Нате-ка вот… Помянитя упокойника. Да и самим полегчает, коли поспитя, – вздохнул и молча правил лошадьми до самого Ирбинского рудника.

– Ба! – продрал заспанные глазёнки Ванька Сиверцев, когда тайга расступилась и открыла вид на Малую Ирбу. – Знакомые аппартаменты! Алярм-с, тралям-с!

Ёрничал Ванька от боли и страха. Хотел заглушить жуткое предчувствие новой неминуемой расплаты за дерзость возжелать свободу. Тихон Бекетов обречённо молчал. За провальный побег корил в душе только себя. И ни о чём не жалел, подогревая себя мыслью о том, что это ещё не конец. Живой же. Но пуще грела иная мысль, что где-то там, совсем скоро, снова брызнет терпким соком смородиновый взгляд любимой женщины. В этом даже не сомневалось располосованное тело бунтаря.

Передавая колодников в заводской госпиталь, старшина сунул на опохмел дремучему лекарю Зиновию Ноздре целый серебряный рубль:

– Ты это… там давай получше за этими ходи, чтоб оклемались.

Отъезжая, Демид и каторжанам сронил невзначай:

– Ну, бывайтя… Зла не держитя. Судьба переменчива. Сёдни она задом, а завтра, глянь, и передом развернётся. Бог даст…

Хлестанул конягу наотмашь и помчал к высоким острожным воротам.

Этим же вечером Артемий Сухоруков объявил дородной супружнице о незамедлительной утренней отправке семьи в Минусинск. Ефросинья Степановна охнула, всплеснула ладошками и припала к мужнину плечу:

– Душа моя, почто ж так-то? Да как же ты здеся один-то останешься? Кто ж тебя обиходит, приголубит?

Но Сухоруков нахмурился и грубовато-ласково погладил жену по голове:

– Не твоего ума это дело. Твоего бабьего разума дело – чад уберечь. По-первости, у родни остановитесь, а там и домишко какой снимешь. Жалованье на прожитьё с нарочным буду посылать. Обо мне не беспокойся. Выкручусь.

Утром заводские подводы – с рыдающей Ефросиньей Степановной, всхлипывающими детьми и всем имуществом – покинули пределы Ирбинского рудника. Оставил Артемий себе только самое необходимое, чтоб было где прилечь, присесть, из чего поесть. Жалел он лишь о том, что дом даром пропадёт. Но слонялся управляющий по гулким, пустым комнатам в одиночестве недолго. Вскоре дебелая каторжанка Лизка Жирёха стала ему усердно прислуживать. Варила густые щи, мыла крашеные полы, обихаживала одежду, а по ночам обхаживала и самого хозяина – нежила да голубила, к обоюдному удовольствию.

По истечении месяца Тихона Бекетова и Ваньку Сиверцева выписали из госпиталя и спустили в штольню. Раны каторжан зажили, зарубцевались. Кожа на спине Тихона Бекетова так задубела, что стала нечувствительной ни к боли, ни к ласке. Но душа оставалась мягкой и чуткой. И она рвалась к такой же, что была где-то рядом, мучилась и страдала, ждала и верила.

От других каторжан Тихон всё же узнал, что на плотине, в рудном складе, на рудоразборке, появилась строптивая каторжанка с чёрными жгучими глазами, что жила совсем недавно в доме заводского вербовщика Пашки Жибинина. Ох, и красивая, чертовка!

Часть третья

Бьём челом

Глава первая

Долговая топь

Осень в этот год в Малой Ирбе выдалась длинная. Проливные дожди прекратились только на Покрова, превратившись на пути к земле в первый, мохнатый, ослепительно белый снежок. Он лёгким пухом падал на чуть промёрзшую землю, тут же таял и не мешал рударям продержаться ещё какое-то время на подножном корме. В похлёбку всё так же шли сладкие клубеньки хвоща, стебли борщевика, корневища лопухов. Мох, из которого каторжане пекли лепёшки, местами призывно зеленел из-под тонкого снежного покрова. К тому же в изобилии ещё ярко алели гроздья терпкой рябины. Оранжевым золотом тяжелели заросли облепишника. Это маленькое чудо-подаяние природы вызывало слабые улыбки. И глубоко запавшие глаза острожников светлели. Ожидание такого же нежданного чуда в своей невыносимой бытности будоражило души и томило сердца поселенцев. Казалось им, коли небеса оказали милость суровой сибирской природе, то снизойдут и к людям, отсыплют малость послаблений, облегчат невыносимую участь. Но, увы!

Угрюмые горы, окружавшие рудник, не зря стояли на страже. Уже в начале ноября, пустив сюда с верховий пронзительно морозный хиус[324], они магически притянули к себе и тяжёлые снежные тучи. И завьюжило, запуржило, заметелило на целые сутки. А наутро ирбинцы вышли за порог и ахнули. Ослепительное солнце купалось в белоснежии округи, празднично приветствуя наступление зимы. Серебристый изморок окутал хвойный лапник, присевший в первые ватные сугробы. Хрустально позвякивали длинные льдистые ветви берёз. Запорошило и мазнуло белой зимней краской мрачную серость острожных стен и вышек. Даже слегка убелённые берега бурной речушки украсились ажурным окоёмом хрустких закрайников. Горные вершины с гордостью нахлобучили на себя белоснежные шапки и, щетинясь пиками тонких елей, застыли на посту, продолжая усердно нести службу уже в зимних одеждах. Сказка, да и только!

Правда, управляющему заводом Артемию Сухорукову было не до сказочных чудес. Несмотря на воскресный день, он уже с утра находился в конторе. Хмуро стоял возле затопленной писарем-истопником печи и грел ладони, не замечая, что уже становится жарко. И вовсе не от печки, а от разгорячённых мыслей. Слабая надежда на то, что заводчик Василий Патюков возьмётся за ум и приложит усилия к исправлению бедственного положения на руднике, рухнула окончательно. На днях курьер привёз последнее распоряжение хозяина. Тот вновь требовал немедленной отправки партии листового железа в Казань в счёт уплаты новых долгов.

«А про выплаты рабочим ни слова! А где давно обещанный провиант? Каторжане от лютой голодухи ослабли. Мастеровые, цеховые – и те не могут работать. Все животами маются. Госпиталь забит больными. Положение аховое!» – мрачно размышлял Сухоруков, чувствуя жар во всём теле. Он подошёл к письменному столу, поднял тяжёлый клякспапир[325] чернильного прибора «вакханка» и нежной бумажкой промокнул обильную испарину на выпуклом лбу. Покрутил рукой лежащую в вольной позе «вакханку» и в своё оправдание припомнил, что неудавшуюся аферу заводчика – выменивать чернильные приборы