Сказания о руде ирбинской - Надежда Афанасьевна Кравченко

«Экий неповоротень…» – в свою очередь оценивал противника собравшийся с новыми силами Бекетов.

Но случиться поединку не удалось. Как раз в это время крестьяне мимо, волоком, тащили ко двору Лалетина беспамятного Мирона. За ним на жухлой, мокрой траве тянулся слабый кровавый след. Ванька Сиверцев, державший тыл Тихону, увидев это, замер. Он бессильно опустил руки, ткнув нечаянно в бок товарища. Бекетов оглянулся и тоже ослаб, но жердь не выпустил. Поднял вверх и со всей досады хрястнул о собственное колено. Не мог, снова не мог он бросить в беде доходягу-старика.

Тут-то Демид и смекнул, что пора, и сам шагнул вперёд:

– Отбегались, разбойники! Отвольничали. Робя, хватай! Вяжи крепче, чтоб даже не дёрнулись!

Мужики всем скопом навалились на каторжан и облепили их так же плотно, как домовые муравьи посахаренную корочку хлеба. Арестанты опомниться не успели, как их потащили в ту же пристройку. И уже вся поселенческая братия провожала их злобными тычками в спины, словно вымещая на пленниках зло скопленных обид, – на обременительное тягло заводской повинности, на разбои бегучего лихого каторжанского люда, на… Да на всё, что мешало жить и спокойно крестьянствовать даже в этой глуши.

И наступило затишье. Багровый сгусток солнца сорвался с вечернего небосклона и плюхнулся за кромку леса. Над взбудораженной Берёзовкой, словно над встревоженным ульем, неодолимым покоем разлилась чёрная, непроглядная ночь…

Глава четвёртая

Ночь исповедальная

Хозяин дома, десятник Иван Лалетин, осторожно переступил порог сумрачной пристройки. Нащупал на приоконье жирушку. Кресалом разжёг самодельный фитилёк. Слабый свет неохотно выхватил из темноты двоих, жмущихся друг к другу арестантов, и третьего, пластом лежащего на холодном полу. Десятник тяжко вздохнул, сорвал с длинного гвоздя грубую козью шкуру, швырнул на пол и распорядился караульщикам:

– Развяжите старика да положите на еманину[316]. А эти, – он кивнул в сторону Тихона и Ваньки, – пущай на полу связанными до утра сидят.

Демид Спиридонов, вошедший следом, одобрительно кивнул и внимательно осмотрел помещение. Дверь прочная, из толстых тесовых плах. Маленькое оконце не обтянуто бычьим пузырём, а заколочено смолистыми досками. На всякий случай проверил, нельзя ли их отодрать и, довольный, заключил: «Заколочены накрепко. Без струмента не справишься».

Демид взглянул на неподвижного старика, похожего на вылущенный, усохший гороховый стручок, случайно оброненный на пол. «Совсем плох. Довезём ли?» – снова забеспокоился старшина. И в этот момент Мирон очнулся, точно подслушал его мысли. Приоткрыл тёмные веки, поблуждал вокруг затуманенным взором и зацепился блёклыми глазами за Бекетова. Судорожно заелозил тощими ногами, зацарапал жёлтыми ногтями. Натужно прохрипел:

– Чижало. Пи-и-ить… Дых спёрло.

Старшина кивнул Ивану Лалетину:

– Вели жёнке воды принесть.

Через минуту пришла дородная Акулина. Увидела больного, ахнула, наклонилась, заботливо приподняла пухлой ладошкой седую головёнку, поднесла к запёкшимся губам кувшинчик:

– Пей, бессчастненький. Это живительная вода, на золотом корне[317] настояна.

Старик жадно глотнул горьковатый травяной взвар и поперхнулся, обливаясь напитком. Хозяйка терпеливо отёрла белой рукой слюну, промокнула краем цветастого фартука жиденькую мочалину бороды. Попробовала напоить ещё раз. И сама от жалости захлюпала носом. Встала в сторонке, вытащила из кармашка тряпицу, громко высморкалась, тоненько затянула:

– Ухайда-а-кали ареста-а-нтика. И без того квё-ё-ленький был, страдалец.

– Цыц, тетёха! Чего буровишь сдуру, глазопялка длинноносая? – одёрнул жену берёзовский десятник и виновато оглянулся на курагинского старшину.

– Ничаво я не буровлю, недоумок ты королобый! – огрызнулась бойкая бабёнка. – Не вишь, чё ль? У болезного голова разбита и шея свёрнута.

Лалетин помрачнел и притопнул на говорливую жену:

– Не бабьева ума это дело, а государево! Уметайся в избу. Да язык болтливый покрепче держи за зубами. Не то обвожжаю.

– Обиход, заботность ему нужны. Авось и обыгается старичок, – не унималась ершистая супружница. Бедово вильнула подолом и, уходя, вызывающе хлопнула дверью.

– Эй, вы! Лепилу сюды тащите! Пущай нашего бабая выправляет, – тут же подал голос скорчившийся в углу Ванька Сиверцев.

– Где я вам лекаря тута возьму? – сдвинул брови Демид Спиридонов и задумался. – Терпитя до Минусинска. Там есть подлекарь Терентий Михалёв.

И сокрушённо махнул рукой:

– А-а, чёрт с вами! Развязывайте арестантов.

Взглянул на изумлённого такой опрометчивостью берёзовского десятника и пояснил:

– Надо ж кому-то с болящим вошкаться, обихаживать? Никуда не денутся. Дверь снаружи на закладину запрём и крепкий караул поставим.

Да я и сам обессонюсь, собственнолично буду дозорных проверять, чтоб мух не ловили. И мысленно добавил: «Бог даст, и обойдётся. Повременит гнильё варначье, дотянет до Курагинского. А там… уже спрос будет не с меня».

Бекетова и Сиверцева развязали. Выборные, прихватив с собой жировку, подались в избу, оставив двоих человек на карауле у запертых дверей. Наконец, все угомонились. Слабый лунный свет начал пробиваться меж досок заколоченных окон. Тихон с Ванькой сидели по обе стороны от неподвижного Мирона, прислушиваясь к его сиплому дыханию. Старик приоткрыл мутные глаза, нашёл в себе силы слабо улыбнуться:

– В живности я ещё.

– Слава богу, очухался, – подпрыгнул Ванька. – Как же ты, батя, а?

– Да вот дал оплошку. Обсклизнулся и жахнулся, аж метляки из глаз полетели. Голова болит, аж невмочь, – простонал старик и зашарил сухонькой рукой по груди. – Распахните рубаху-то. Под сердце подкатило. Давит, печёт, спасу нет.

Тихон, не заморачиваясь на пуговицах, рванул косоворотку, освободив впалую, с седым пушком, грудь. Мирон задышал ровнее. Ванька смочил сухие губы водой, с натянутой улыбкой обнадёжил старика:

– Ничо, бабай, одыбаешься. Где наша не пропадала? Алярм-с, тралям-с… – пролепетал свою потешную приговорку уже дрогнувшим голосом и не выдержал, захлюпал носом.

Тихон цыкнул на него и поддал бодрячка:

– Одюжишь ещё, батя. Мы с тобой ещё ого-го как побузим на воле!

– Не визгляйте душой, детушки. Завтрашний день мне уже не встренуть, – еле слышно прошелестел Мирон. – Лучше послухайте старика, покуль во мне жисть ещё теплится.

Он утишил холодной рукой горячую грудь, прищурился и ткнул корявым пальцем в сторону Бекетова:

– Ты, парень, порох. Сдаётся мне, придёт время, быть те заголовщиком у каторжан. И будет то без твово добровольства, потому как никто по своему хотению на крест не всходит и с креста не сходит.

Мирон помолчал, отдышался и погрозил Тихону пальцем:

– А от Ваньши не отказывайся. Он, конечно, ворюга беспутная, а всё ж был тебе товарищем в побегах. Он хуть и с ветринкой в башке, а тя опасливей, сметливей. Заздря не даст на рожон полезть.

У Сиверцева снова затряслись губы. И он опустился на колени, не стыдясь своей слабости, уткнулся в худенькое плечо больного и заплакал навзрыд. Мирон по-отечески погладил