Сказания о руде ирбинской - Надежда Афанасьевна Кравченко

что-то пьяно бормотал, бессмысленно водил мутными глазами и согласно кивал лысой башкой. Теперь и Тихон увидел, как мошенник Жибинин быстро подсунул бумагу, поймал блуждающий большой палец крестьянина и оттиснул отпечаток на шершавом листе. Затем помахал документом в воздухе, давая просохнуть чернилам. Одобрительно похлопал сивобородого по плечу и снова придвинул к нему отравленную сивуху. Мужик отхлебнул, громко икнул и рухнул вниз лицом на замызганную столешницу. Вербовщик довольно ухмыльнулся, пренебрежительно цвыркнул слюной на пол, бережно свернул документ и засунул за пазуху.

Мирон Петров охнул, схватился сухонькой ладонью за грудину, горько покачал седой головой и просипел посиневшими губами:

– Неуж дадим обманщику охомутать бедолагу так же, как Якова Шилова? Проспится мужик, хватится, ан поздно. Семья уже обездолена.

– Да уж, дела идут, контора пишет. Рупь дадут, а два запишут, – загримасничал Ванька Сиверцев. Тихон помрачнел и начал тяжело подниматься с лавки. Но Ванька остановил его порыв:

– Ша, робя! Щас будет развлекуха! И рога нечистику обломаем и гульнём задарма.

Он дурашливо распростёр широкие объятья и враскачку, бряцая цепями, двинулся к угловому столу:

– Ба! Знакомая мордень! Ну, со встречиной, Пашенька!

Жибинин оглянулся и посерел. Вся уверенная фигура его вмиг полиняла и осела. Зато лицо карманника озарилось нарочито ласковой улыбкой:

– Ну, чё лупётки-то вылупил? Али не признаёшь старых знакомцев?

Вербовщик дёрнулся, но подоспевший Бекетов припечатал его к скамье рукой с гремучими, тяжёлыми кандалами. Процедил сквозь зубы:

– Не спеши, дерьмо плавучее. А по… душам потолковать?

Прихромавший Мирон бережно отодвинул лысую башку мертвецки пьяного мужика, присел рядом, намеренно громко подтянув и разложив на столе свои «браслеты». Его чистый, честный взгляд прожёг мошенника до самого нутра. А свежий шрам на щеке грозно побагровел.

– Вправду бают: назьмо не тонет, – брезгливо сморщил нос Ванька, – надоть разрыть помойку[302]. – И резко наклонился через стол: – Дык, кто нас конторе сдал? А? Паша, радость наша? Сдаётся мне, что этот доноситель ты и есть. Сидишь тут, голубь козырный, водку пьёшь, барышничаешь, а нас теперь по твоей милости в торбу?[303] Баланду хлебать?

Выбросив вперёд грязный кукиш, убедительно покрутил кулаком перед носом вербовщика:

– Ну! Бум решать запару? Или я тебе сразу зубешник пересчитаю? А может, сажалом[304] под рёбрами пощекотать?

– Кривое дерево только пила исправит, – вставил своё мудрое слово Мирон. А Жибинин жалко залепетал:

– Не держите на меня сердце, братцы. Истинный Бог, бес попутал, – мелко перекрестился, опустив голову. – Виноват. Каюсь. Искуплю.

– Неча на беса пенять, коли сам чёрт, – проворчал Ванька, бросив осторожный взгляд в сторону товарищей, и поспешно выпалил: – И какие мы тебе братцы? А-а-а… Закадычиться с нами хошь? Лады. Но мы – робяты неразменные. С кем попало дружбу не водим. И ваще, даром и чирей на заду не вскочит. Забутыль нам поначалу, а там посмотрим.

Жибинин воспрял духом. Чтобы потрафить кандальникам, заорал через весь зал заскучавшему сидельцу:

– Эх, гулять, так на весь рупь! Чело-ве-ек-с! Хлебного вина-с.

– Да не скверного брандахлыста[305], а чистого пенничка![306] – куражливо, в тон ему, кинул свою реплику в махорочный туман повеселевший Ванька и потёр ладошками: – Козырный прикуп, робя!

Угодливый Лазарь тут же подскочил к ним с плоской бутылкой из зелёного стекла. Жибинин сам начал разливать дорогую казёнку[307] – медленно и весьма экономно. Но Ванька был начеку. Аккуратно прижал пальцем горлышко бутылки к краю посудины. Настойчиво протянул:

– Налива-а-й. Не жмоться. Краёв не видишь, чё ли? Не перебачишь[308].

Выпили по одной. Неловко помолчали. Бекетов досадливо крякнул, грозно сдвинул широкие брови к переносью, тряхнул спутанными вихрами:

– Ну, и пошто никак не уймёшься? Пошто опять кабалишь честной люд?

Вербовщик заюлил, пряча лисьи глазёнки от прямого тяжёлого взгляда.

– Не извольте беспокоиться… Эт мой знакомец… Баба у него рассыпалась дитёнком, вот и празднуем.

– А вот мы сейчас нальём тебе, как богатому, до полнова удовольствия[309], правда сама и выскочит. – Ванька лукаво подморгнул товарищам, по-хозяйски щедро разлил водку по кружкам. – А ну, робя, обласкаем доносителя по-нашенски?

Он залпом выпил, громко выдохнул, ринулся к Пашке и схватил его за грудки. Сцепившись, как драчливые петухи, они упали и покатились по заплёванному полу под бряканье кандальных цепей. Наконец, Сиверцев оседлал противника и начал волтузить его кулаками.

– На те, падла, на! Будешь знать, как обманством заниматься, – цедил сквозь зубы разбушевавшийся карманник.

Кабатчик у стойки предусмотрительно прятал бутылки под прилавок. Ему ли не знать, что пьяные драки для казённого питейного заведения – дело привычное, но шибко затратное. Хмельные картёжники бросили игру, развернулись в сторону кандальников и увлечённо наблюдали за побоищем, подначивая и делая ставки на победителя. Одобрительно хмыкали, вскрикивали, возбуждённо подталкивая друг друга локтями:

– Эк, как пичужат каторжане заводского нанимателя.

– И поделом ему! Есть Господь на небеси.

– Отлились волку овечьи слёзы.

Тихон Бекетов понял, что надо срочно прекращать всё это, нагнулся, поднял за шкирку избитого вербовщика, засунул руку ему за пазуху, вытащил кабальный договор найма. Не давая тому встать, с завидным спокойствием порвал документ на мелкие клочки.

Мирон кивком одобрил сие, но, тщательно собрав оборвыши, засеменил обратно к столу. За ухо приподнял над столешницей лысую башку безмятежно дрыхнувшего сермяжника и подсунул бумажные обрывки под мятую, слюнявую щёку. А соседям строго наказал:

– Очухается, дурмень, покажьте сию гумагу и скажите, что Мирон Петров шибко не советовал ему боле с Павлом Жибининым дела иметь. Пущай послухает старика, коли не хочет по миру с протянутой рукой пойти. Не велел мол, вот и всё…

Он раздумчиво пожевал лиловыми губами и горделиво добавил:

– И пущай Бога молит, что мы ему вовремя подвернулись, а не то б…

Прослезившись, он безнадёжно махнул кандалами. А в это время голос Бекетова продолжал раскатисто греметь над огненными патлами Жибинина:

– Признавайся, вонь толчёна, где твоё поганое зелье?

– В нутряках пошуруди, – подсказывал запыхавшийся Ванька. – Я видел, как он мешочек с порошком во вторяк[310] запрятал.

Вывернули карманы овчинного ергака, нашли отраву в бутылочке.

– Ну, я вижу, сквернавец, наш урок те впрок не пошёл. Здря рудари тя пожалели. – Бекетов схватил его за грудки, замахнулся клешнёй и дохнул прямо в лицо потаённо больным вопросом: – Сказывай, вражина, что с Аграфёной?

– Откель мне знать! – отчаянно взвизгнул Жибинин. – Отказался я от неё. Мобуть, контора на плотину отправила робить.

– Ну, гнида, прибью! – Бекетов не успел опустить кулак на вербовщика, как рядом вырос перепуганный кабатчик.

– На улицу, мил-сударики! На улицу! Не иззоряйте, Христа ради! Не своим торгую, казённым.

– Помогитя! Спаситя, люди добрые! – завопил