Сказания о руде ирбинской - Надежда Афанасьевна Кравченко

– Не об том печёшься, ротный, – поморщился управляющий, с трудом заползая на стул. Он грузно навалился локтями на зелёное сукно, отёр рукавом ледяную испарину со лба. Павел Жибинин, робко сидевший в своём углу, подсунулся было к нему угодить сочувствием, но Артемий с досадой рявкнул подхалиму:

– Немедля за кузнецом и за лекарем для старика. А то не дотянет до места. Отписывайся потом: что, да как, да почему…

И строго распорядился в сторону старшины:

– Всех острожников в кандалы и на ночь в колодничью. Завтра с утра курагинская команда пусть возьмёт на заводской конюшне телегу для смутьянов. И, не мешкая, в путь, в минусинскую тюрьму. Прочь с завода крамольную заразу!

Когда арестантов увели, он перевёл дух, взял гербовую бумагу, но понял, что трясучка не прошла и сам он письмо не напишет. Протянул бумагу писарю, и тот подобострастно зашаркал к столу начальника. Через минуту Сухоруков уже преобразился – встал, подтянулся, заложил руки за спину и начал диктовать, меряя шагами строчки отчёта:

«Его Благородию, господину дворянскому Заседателю Терентьеву из Ирбинской конторы от 1824 года октября 5 дня.

Заводская контора имеет честь доложить о поимке беглых разбойников – Тихона Бекетова, Ивана Сиверцева и Мирона Петрова.

Сии злоумышленники учиняли развратные и нарушающие общественное спокойствие поступки в заводском посёлке и опасно подстрекали заводских рударей на бунт.

Бумага выдана для препровождения оных в Земской суд к поступлению по Закону».

Вдруг, что-то вспомнив, Сухоруков задумчиво обратился к писарю:

– А скажи-ка мне, канцелярская твоя душа, каким таким манером разбойники добыли долговые бумаги в закрытой конторе? Замок не сбивали. По полкам не шарили. Следов беспорядка не обнаружено. Уж ли…

Он поднял суровый взгляд на бледное лицо писаря, застывшего на миг с пером на весу. Его рука предательски дрогнула. Плюх! И чернила съехали на лист, образовав на гербе большую кляксу. Писарь увидел в том недобрый знак и побледнел ещё более. Управляющий позеленел в цвет сукна на столешнице. Прошипел:

– Ответствуй, крысёныш!

Писарчук бухнулся на колени, пополз к сапогам начальника, моля о прощении. Долго и путано выл о больных родителях, о голодных братьях и сёстрах, молил о пощаде и, наконец, вывернув карман, протянул на ладони графскую серебряную фляжку с гербом. Сухоруков всплеснул руками и задохнулся от возмущения:

– И за эту безделицу… ты, как за тридцать серебряников… с потрохами продал меня…

Чеканный двуглавый орёл невозмутимо гордо зрел на каждого, призывая мощными крылами к общему миру. Не то магия рисунка подействовала, не то управляющий просчитал наперёд будущий ревизорский гнев и смирился с убытками, не то просто пожалел бедолагу, но наказывать его не стал. Вернулся к столу, велел переписать документ. А когда писарь безропотно аккуратно исполнил свою работу, поставил подпись, заверил печатью и отослал его вручить письмо курагинскому старшине Демиду Спиридонову. Провинившийся подчинённый, не поднимая глаз, схватил одёжку, шапку и ринулся к выходу. Сухоруков вслед побарабанил нервными пальцами по столу. Устало выдохнул в спину выходящего:

– А фляжечку-то оставь. Будя с тебя и моего прощения…

Глава вторая

Кабацкие страсти

Рано утром курагинская команда бодро выехала с рудника на своих бессменных лошадёнках. Телегу с бунтовщиками, дабы избежать побега, держали строго посередине дружины. И всё бы ничего, да погода вдруг закапризничала, разнюнилась. Стало как-то морочно и слякотно. А вскоре и на торном тракте под копытами коней равномерно зачавкало грязное месиво. С севера потянуло пронзительным хиуском. Белое небо обложили свинцовые тучи. Завыл ветер, и забусил дождь, постепенно созревший в холодный ливень. Шквальные порывы срывали с людей шапки, заворачивали вверх полы плотных шабуров[298], швыряли в иссиня багровые лица колючие ливневые струи. Потемнело так, что подслеповатый возчик Онисим уже совсем вслепую правил лошадью. Повернул беднягу не туда, и она сошла с тракта, завязла в небольшом, заполненном водой овражке. Демид Спиридонов, возглавлявший ход, оглянулся и, не обнаружив телеги, завернул коня обратно. За ним крутанулись передние всадники. Задних верховых беспорядочно разметало по дороге, и они безнадёжно отстали. Старшина спешился, вручил поводья подвернувшемуся под руки дружиннику, громко, сквозь вой ветра, крикнул вознице:

– Куды правишь? Разуй глаза-то, Онисим! Забурился чёрт знает куды и торчишь посередь буерака. Понужай кобылу-то!

– Дык не видно ни зги! Где большак-то? – загораживаясь от порывов ветра, оправдывался Онисим. – Вишь, животина совсем запурхалась! Подмогнуть надоть.

Старшина крикнул товарищей, а сам, помня об обязательстве доставить «груз» в сохранности, с головой укрыл задубевших арестантов таким же задубевшим кожухом. С досадой убедился, что удача – тот ещё оборотень. Вчера, с помощью тумана, сдала преступников прямо в руки дружине. А сегодня обернулась незадачей. Навела порчу на погоду и норовит уже помочь арестантам. То ли ещё будет! Демид выругался и мысленно зарёкся в очередной раз соглашаться на столь хлопотную выборную должность.

– А ну, навались, робяты! – крикнул он подоспевшим всадникам.

Дружинники дружно облепили телегу. Сам схватил лошадь за узду:

– Потянули, мужики! Э-эй, ухнем!

Очумевшая животина напряглась изо всех сил. Упираясь копытами в скользкий откос, просительно ржала, мотала мокрой гривой, била хвостом из стороны в сторону. Но Демид упорно тащил её из оврага наверх. Всем скопом развернули и таки вытянули на тракт телегу с арестантами. Каким-никаким строем неспешно двинулись дальше. Вскоре ветер умчал чёрные тучи, чуть высветлив небеса. И ливень тотчас выдохся, прикинулся безобидным дождиком, который долго и нудно сопровождал измученных путников, пока в сыром воздухе не потянуло теплинкой печного дымка, хлебным духом жилья. Долгожданная Берёзовка! Демид Спиридонов распорядился остановиться в деревне на улице Забегалинке, возле избы, где жил его давнишний знакомец – десятник Иван Лалетин. Тот, заслышав шум во дворе, поспешил выйти на крыльцо.

– Здорово, Макарыч! Примай на постой! – крикнул ему Демид. – Утром ободняется, так спозаранку и двинемся дальше.

Десятник шустро расквартировал дружинников к берёзовским крестьянам. Каторжан определил в свою пристройку, а курагинского старшину пригласил ночевать в собственный дом. Промокшие острожники слезли с телеги, и Ванька сразу громко выругался, нечаянно ступив сафьяновым сапогом в раскисший коровий кизяк. Мирон в ознобе уткнулся в спину Тихона, который сквозь колкую морось сразу приметил тусклый свет окон общественного кабака напротив. Этот свет, как мог, зазывно подмигивал прохожим, обещая печное тепло, веселье от зелья и картёжный кураж. Бекетов, прижав Мирона к себе, просительно просипел Демиду:

– Старшина, своди в забегаловку чайку поуркать. Хоть кипяточком нутро отогреем. А то, того и гляди, свалимся от ознобеня.

Посиневший Ванька, громко чакая зубами, обколачивал о тележное колесо грязь с расквашенных сафьяновых сапог.