Сказания о руде ирбинской - Надежда Афанасьевна Кравченко

– Ай да смиренец! Шваркнул в самый раз! Знай наших!

Демид Спиридонов оглушительно гаркнул осторожной дружине:

– Робя, навались единодушно. С меня ведро водки!

Воспряв боевым духом, поселяне плотнее сдвинули ряды. Пашка Жибинин в драку не лез. Хоть руки ему сразу освободили, он трусливо прижался к забору, посматривал и повизгивал со стороны. Но и убегать не собирался. Шибко зудело убедиться, что лошадушку не тронут. Жаждал увидеть своими глазами, как заарестуют клятых разбойников. В голове завистливо мелькнуло: «Ить надо жа, три вшивых варнака заварили теперь «берёзовскую кашу». Считай, половина Берёзовки одолеть убогих не могёт. Дал же Бог силушку!»

– А-а-а! – словно в подтверждение мыслей Жибинина, вскричал вдруг над общим гвалтом Мирон Петров. Очертя голову, с палкой наперевес, он кинулся на толпу, вооружённую вилами, топорами и литовками. Мужики опешили. Никто не ожидал от хилого старикашки такой прыти. А тот суматошно размахивал слегой, как мог, пробивая дорогу к спасительным воротам.

– Удерёт, старый мерин! – уже не в шутку всполошился курагинский старшина и крикнул берёзовскому десятнику: – Макарыч, отрезайте утеклецу путя к сараю!

Но Мирон уже распахивал щелястые двери, чтобы убедиться, не сбрехал ли хитрый вербовщик. В полусумраке ярилась и била копытом привязанная поводьями к перекладине кормушки молодая кобыла. Та самая! Огонь! Под горячей атласной шкурой бугрились тугие узлы мускулов. По упругой холке бежала дрожь нетерпения. Застоявшаяся кобылица возбуждённо скосила на чужака антрацитовый глаз, вздёрнула сухую горбоносую морду и звонко, призывно заржала, качнув лёгонькие выездные дрожки с узким, но удобным облучком. У Мирона от восторга дыхание спёрло. Он обернулся на товарищей, безумно выкатил на них слезящиеся глаза. Дико и страшно прохрипел:

– Тихон, Ваньша, чего мешкаете? Живо сюды! Я их застопорю, а вы скачите отсюдова абы-куда!

Курагинцы опомнились и пошли на старика. Но тот настырно продолжал размахивать слегой, пока она звонко не хрустнула, задев за угол. Мирон с горечью взглянул на обломки и отшвырнул их в сторону.

– Вкругомя, в одночасье обходите его! – обрадовался случаю и тут же скомандовал Демид Спиридонов. Но старик не шибко-то и растерялся. Отвлекая на себя основные силы караульщиков, бросился к деревянной лестнице, прислонённой к тесовой стене строения. Морщась от боли в коленях, сноровисто полез вверх, на крышу сарая, где под навесом было устроено сушило[314]. Вот тут уже Пашка Жибинин не выдержал. Подскочил к лестнице, вцепился в дряблую ногу беглеца, потянул вниз. Великоватый сапожок соскользнул с ноги вместе с кандалами. Мирон изо всех силёнок лягнул пяткой в конопатую физиономию, шаркнув свободной железной цепью, и ещё быстрей полез наверх. На крыше шустренько стащил второй сапог, откинул кандалы и счастливо выдохнул. Победно глянул вниз и показал скрученную дулю.

– Что? Взял, сучий потрох? Понюхай, чем пахнет?

Жибинин аж взвизгнул от злости и полез дальше. А Мирон, увидев под навесом две небольшие копёшки сена, смекнул что-то, живо обежал их и вышел уже с вилами в руках. Когда Жибинин, одолев половину лестницы, поднял голову, его уже поджидало настороженное остриё. Поселенец трусливо попятился назад. А Мирон, собрав последние силёнки, отпихнул лестницу от крыши. Смотреть вниз не решился, подождал. Когда истошный крик оборвался, перекрестился в вышину:

– Прими, Господи, заблудшую душу грешника Павла. Прости ему злобство и прочая грехи. Аминь.

И невольно задержал усталый взгляд на сумрачно угасающем небе. Зрелище завораживало. Ветер стих, и кровавый сгусток солнца медленно сползал к бревенчатому заплоту крайней избы. Слоистые волглые облака озарялись длинными всполохами и багровели, будто кровоточили последними струями дождя. Глубокие, тревожно фиолетовые тени от чёрных труб на крышах вытянулись на мертвенно синюшной земле. «Однако какая страшенная темнозорь нынче, – подумал Мирон, и сердце его заломило от недоброго предчувствия. – Только смогли бы робятушки пробиться к сараю. А там уж…»

Задумался Мирон и не услышал, как курагинский старшина внизу возмущённо шипел десятнику:

– Долго мы ещё канителиться будем с каторжнёй? Макарыч, держи со своими на вострие тех двоих, а мы шуганём дерунца[315] с сенника.

Демид незаметно отвёл своих дружинников за сарай. Курагинцы подставили охотчим мужикам спины, и те быстро вскарабкались по задней стене на плоскую крышу сарая. Не сразу услышал Мирон и сторожкий шаг осады, и скрип досок за спиной. А когда оглянулся, было уже поздно. Дружинники стояли на крыше и медленно шли на старика. Мирон схватил вилы, на что Демид Спиридонов, ступивший на крышу явным победителем, раздражённо поморщился и покачал головой:

– Э-э-эх! Тебе ли, кандыбе, артачиться? Еле-еле душа в теле, а туды же, кукарекалой по крышам сигаешь. Батя, не доводи до греха. Не то, видит бог, щуплые ходульки из зада-то повыдёргиваю.

Но старик всё пятился без оглядки и допятился до самого края крыши. Вдруг из-под локтя старшины, как чёрт из табакерки, выскочил живой и невредимый Пашка Жибинин. Злорадно ощерился и просто выбил пинком вилы из рук онемевшего старика. Покачнувшись, тот поскользнулся на мокром пласту сена, выронил вилы и, потеряв равновесие, полетел вниз с трёхаршинной высоты дощатого сарая. Шапка-долгушка по ходу слетела с головы, и он крепко приложился седым затылком о твёрдую землю. Старик обморочно закатил помутневшие глаза. Болезненно простонал:

– От ведь как оно. Опеть удача-оборотень не в нашу сторону… За что, Господи?

– Ставьте лестницу! – в сердцах крикнул Спиридонов с крыши. И пока спускался, материл Жибинина по первое число: – У-у, паскуда рыжая! Просили тебя лезть с подсобой? Взяли бы кандальника без изъяну. Всё одно ему деваться некуда. А теперя что? Огребём от волостного головы за то, что в цельности арестанта не доставили.

Отряхнул ладони, пригрозил кулаком вверх боязливо спускающейся заднице Жибинина и сердито скомандовал дружинникам:

– Вяжи бегунца, покуда не одыбался.

Крестьяне опутали Мирона грубой пеньковой верёвкой и сели рядом перекурить. А сам старшина, собрав в кучу дружинников, поспешил на помощь берёзовцам, взявшим других беглецов в плотное кольцо. Окружить-то окружили, а сбить с ног да скрутить никак не решались. Отчего превратили захват мятежников в настоящую потеху, похожую на ту, как на ярмарке любопытные зрители дразнят медведя. И Демид строго сдвинул брови, увидев, как крестьяне задорили мордатого Кирякова, исподтишка подталкивая одного бугаину к другому:

– Не посрами Берёзовки, земеля.

– Колян, держи оберучье топор. Жахни-ка обухом в лобешник варначине.

– Дай! Дай ему уём!

– А чё? Я ничё… Щас залобаню! – храбрился запыхавшийся Николай Киряков. Широкий, как кухонный блюдник, грузный, как тюфяк, набитый опилками, деревенский увалень вяло переминался с ноги на ногу перед мускулистым, поджарым Тихоном. Он кривил в ленивой ухмылке плоское, как печная заслонка, лицо