Сказания о руде ирбинской - Надежда Афанасьевна Кравченко

прикладом, взял жирник и повёл в кромешную темень, далее по огороду, где возле изгороди притулился крепко сбитый нужник. Здесь Жибинин остановился, выразительно глянул на Пугачёва:

– Дык развяжи… Или сам подсобишь зад подтереть?

Санька покраснел, поставил светильник, развязал верёвку и, пихнув пленника вовнутрь, хотел было для верности закрыть двери снаружи на щеколду. Но едва он прикрыл её, как та со всей силы шибанула обратно, сбив караульщика с ног. И тут же над незадачливым семинаристом нависла густая тень, сжимающая в руках широченную деревянную плаху…

Очнулся Пугачёв почему-то в предбаннике, на полу, со связанными руками. Стал смутно вспоминать произошедшее. Понял, что одурачен и кругом виноват. Осталось только молиться.

– Господи! Спаси, сохрани и помилуй! – прошептал, закрыв в отчаянии глаза, и замолк, услышав за дверью шорох и чей-то ворчливый женский голос:

– Ишь, пожалели зайцы волка. Нету тебе прощения, злыдень! За всё поплатишься…

– Эй, кто там? – зычно крикнул с надеждой семинарист. – Помогите! Спасите, ради бога!

За дверью притихли. Потом дверь тихо заскрипела и робко отворилась. На пороге стояла Аграфёна. Недоверчиво в темноту спросила:

– Ты что ль, Пугач?

– Аграфёна, божья душа, ангел-спаситель, развяжи мя… Чёрт окаянный окрутил, скрутил…

Она развязала на ощупь страдальца, отвела в дом, усадила за стол, напоила водой и обеспокоенно переспросила:

– Что случилось? Я ж подумала, раз на посту тя нету, можа, в нужник пошёл. Так мне и лучше. Никто бы не прознал, что я… – Она всплеснула руками, осознав весь ужас ситуации: – А я тебя чуть не спалила. Господи, прости, отвёл от греха, – перекрестилась и впилась взглядом в Пугача. – Ну?

Тот испуганно дёрнулся и повинно понурился:

– Дык, всё наоборот. Выпросился Пашка по нужде. Пожалел я его по доброте душевной. Поверил слову сквернавца, что всё будет путём. А он – шасть за порог и сразу натуру свою поганую явил. Принял истинный облик.

– Какой-такой облик? – замерла Аграфёна.

Санька округлил в страхе глаза и дрожащим голосом заканючил:

– Бачу, стоит передо мной сам чёрт! Из ушей серный дым клубами валит, а жёлтые бельма огнями адовыми полыхают. Я ажно обомлел. Тут нечистик захохотал мне в харю, скрутил руки, брякнул копытом и в преисподнюю сиганул. Даж следа от него не осталось.

Он развёл руками и жалобно заморгал серыми глазёнками:

– Разви против анчихриста сдюжишь?

– А не брешешь? – подняла строго бровь Аграфёна.

Он обернулся лицом к иконе в красном углу, сложил пальцы щепотью и размашисто ткнул троеперстием в потный лоб:

– Истинный крест! Пашка Жибинин – сам анчутка беспятый и есть.

В этот миг ему помстилось, что золотистый образ потемнел, а лик сострадательной Анастасии Узорорешительницы горестно затуманился. И хотя корчило Пугачёва, как бересту на огне, под горьким укоряющим взором святой заступницы, но всё-таки крест святотатственной дланью наложил.

Аграфёна горестно покачала головой:

– Ой-оченьки! Утёк от мести, поганец. Теперь жди, когда эта гнусь солдатню наведёт. Надо и тебе уходить. Иуда другим иудства не прощает.

Меж тем Жибинин, трясясь от холода, забыв все слёзные обещания, уже долбился в двери дома управляющего Артемия Сухорукова. В окне забрезжил фитилёк лампы, и за дверью послышалось недовольное ворчание:

– Кого там чёрт принёс? Ночь на дворе.

– Господин управляющий-с, это я – Павел Жибинин. Да рази я бы обсмелился-с-с беспокоить по пустякам-с вас-с… Благодетель, помилосердствуйте-с-с… Попомните-с-с мои особые заслуги-с-с.

– Ну, будя гундосить. Говори живей, что надо? – приоткрыл дверь полусонный хозяин.

– Господин управитель, ограбили-и-с! Варначьё!

Артемий зевнул, озадаченно нахмурился:

– Ты об чём?

– Дык я грю, варначьё беглое в поселенье возвернулось: Ванька Сиверцев, Мирон Петров и Тихон Бекетов.

– А ну, заходи. Рассказывай по-порядку, покуда я в форменное оденусь.

– Господин управляющий-с-с, это ж шайка-с головорезов, – ябедничал по ходу доносчик. – А ещё я видел у них баклажку Щербатова. Не иначе это они, разбойники, изварначили фельдфебеля. И меня чуть жисти не лишили-с. Каторжанин Бекетов устрашал меня плетью и принуждал-с пить вино.

Сухоруков слушал, кряхтя, натягивал сапоги и думал о своём:

«Вот оно! Началось! Задиковал народ! Ведь загривком чуял, надо отослать семью в Минусинск. Нет же, тянул резину. Завтра же, завтра… пока не поздно. Сначала супружницу с чадами к родственникам, а затем спешным порядком отправлять подводы с добром. Оставить только самое необходимое. Дом? Дом пропадёт ни за грош, а вот новый в городе так и не прикупил. Авось пока приютит женина родня Христа ради. Не чужие, поди-ка! У-у-у, заводчик хренов! Из-за тебя всё! Укатил, пьянчуга, в Казань, а я расхлёбывай твои бражные грехи».

Артемий топнул, проверяя, не натрут ли где наскоро навёрнутые портянки, и взялся за синий сюртук с чёрным бархатным воротником. Пашка мигом подскочил подсобить:

– Поспешайте, Артемий Захарович, а то уйдут. Надо брать их покуда бражничают, фарт справляют…

– Но, но! – возмутился управляющий. – Не сметь указывать мне!

Пашка отскочил, но тут же вспомнил о разорении своих хлебных припасов, решил добавить чёрной краски и громче всхлипнул:

– А ещё солдат Бекетов работный люд и приписных крестьян подбивал-с бросать работу, покуда не будет выплат. И заводские с ним были все согласные. А потом они все до единой книги долговые сожгли-с. Уж как добрались до них, не ведаю, но спалили всё, даж контрактные бумаги-с, кои я с таким усердием-с добывал-с…

– Что-о-о? – позеленел начальник, сорвав от натуги голос. – С этого и надо было начинать, болван! – Он вытянул кадык над стойкой-воротничком, гаркнул сипло: – Бегом в караулку! Подымай спящих! Всех в контору! Одёр тя одери![295] – Поднятый для удара кулак врезался в дверь, которую успел захлопнуть за собой испуганный гневом начальника невезучий доносчик.

В мрачном раздумье управляющий шёл к конторе, размышляя о нехватке служивого воинства: «Кого он с той караулки доставит? Ох-хо-хо… Докатились! После медвежьего побоища в солдатах сильный недостаток. Командующий состав тоже претерпел изрядные потери. Фельфебель Марк Щербатов уже на полпути к Санкт-Петербургу в тесовом гробу, царствие небесное. Младший унтер-офицер Андрей Гущин теперь не вояка, а жалкий калека, еле языком ворочает. Хорошо, что ротный старшина делает вид, что понимает невнятное мычанье командира, и от его имени солдатне приказы раздаёт. Не сегодня-завтра Гущина спишут в отставку. А пополнения в нижних чинах и замену увечному командиру пока так и не прислали».

Зайдя в контору, Сухоруков, прежде всего чертыхаясь выместил зло на подвернувшемся под ноги «рудном образчике», запнув его далеко в угол. Слегка успокоившись, зажёг фитилёк, сдул невидимую пыль со стола, удобно сел и решительно подвинул к себе лист гербовой бумаги. Жаль было терять время на доставку писаря, живущего аж на краю поселения. Да и