Сказания о руде ирбинской - Надежда Афанасьевна Кравченко

и хмурь на его лице постепенно исчезала. А через минуту исчез и сам лебежатник. И никто не заметил, как из сапога Мирона в Ванькины ичиги перекочевал обоюдоострый стальной клинок, зловеще вспыхнув отражённым от костра пламенем. Толпе было не до вора. После речи солдата она вновь забродила.

– А чё? Где наша не пропадала?

– Хватит нам задаром кожилиться! Разубытим Ваську!

– Энтот обкормыш Патюков на наших слёзных грошиках запузател.

– Ага. Под стол не закатишь, а пешком и сам не пройдёт.

На волне смеха вольнонаёмный кузнец одёрнул запальчивых садчиков[292]:

– Дичь и дурь! Ну, бросим назло заводчику робить. Беда ведь не в нас, а в том, как с голодной детвой до уступки Патюковской додюжить. Можа, эта губернска верста[293] нас надоумит? Аль накормит?

И выкинул руку в сторону солдата. Бекетов смешался. Но Аграфёна подняла строгую бровь, подхватила оброненную ситцевую наволочку, призывно крикнула:

– Айда за мной, бабоньки!

Она стремительно побежала к амбару, разомкнула висячий замок, распахнула двери и поманила остановившуюся в сомнении у ворот беременную бабу. И ей первой, споро, прямо в фартук, начерпала выгребным совком крупчатки тончайшего помола, насыпала белой муки в протянутую наволочку. Затем, без разбору, – кому в развязанные платки раскосмаченных бабёнок, кому – в наспех связанные в рукавах рубахи мужиков. Блаженная, смутная улыбка блуждала по лицу угрюмой каторжанки. Она кивала в ответ на слова благодарности, а в смоляной глубине печальных глаз впервые едва затеплился затаённый, жалостливый свет.

Бекетов очередной раз удивился Аграфёне. Его взгляд потеплел, и он подсел к Мирону, который, сидя на ступеньке, всё это время строгал запасным ножичком щепу с полена и складывал её в горку, на сухую бересту. Снисходительно, по-доброму, заметил:

– Гляди-ко, а наша дикая кошка, по ходу, жалеть умеет.

Мирон чиркнул спичкой. Глядя на робкий огонь, ответил:

– Хорошая она, Тихон. Огонь-баба, а дело её гробовое!

Он сложил поверх мелкие полешки, кивнул на жалкого сожителя:

– Нельзя ей оставаться. Опамятуется нечистый дух, так забьёт насмерть. Думай, что таперича делать-то. Да и с самим анчуткой решать надобно. Нет ему веры. Сдаст, однако.

Бекетов задумался, глядя как разгорается костерок и освещает толпу, разорявшую мошенника. Огненные блики выхватывали из темноты уже не испуганные, а довольные лица, на которых блуждала улыбка нетерпения, желания скорее податься до дому. Некоторые и впрямь начали растворяться в темноте. Мирон крикнул им в спину:

– А здря утекаете, граждане-миряне. Суд-то кому вершить? Третье действо пощекотнее будет. Починай, Тихон…

Пашка Жибинин, видя, как народ плотнее приблизился к костру, не выдержал, взвыл и рванулся с крыльца. Но Тихон перехватил его. Поднёс увесистый кулак к конопатому носу, громко крикнул в толпу:

– Люди добрые! Как нам поступить с вашим забидчиком? Сказнить или оставить живот на покаяние? Как скажете, так и будет. На то ваша воля!

Мужики сурово молчали. А те, что выходили из амбара, косо смотрели на вербовщика, пугливо морщились и спешили прошмыгнуть мимо воющего, молящего прощения христопродавца. Ответил за всех охальник-семинарист Санька Пугачёв, чья шея была обмотана расшитыми рубахами. В одной руке он придерживал торбу с мукой, другой погрозил вербовщику:

– У-у-у, нехристь! Так и быть, на этот раз помилуем, хуть и исполнен ты, антихрист лукавый, неправды, корыстолюбия и злонравия, аки стерво смердящее. Но ежели учинишь донос, так ходи и оглядывайся! Ибо возмездие настигнет тебя без милосердия. Видит бог, не уйдёшь от расплаты. Сам не греши и нас до греха не доводи. Я правильно говорю, православные?

Поселяне согласно закивали:

– Живота нам его не надобно.

– Мы не убивцы! Будя с него!

– Будет помнить баню до новых веников.

Лёгкий смешок прокатился по толпе, но как-то зловеще. Или так показалось только Аграфёне? Одарив всех желающих спасительной мучицей, она стояла в проёме амбара не шелохнувшись. А тут вздрогнула от мелькнувшей чёрной мысли и опустила тёмные ресницы, стыдясь вдруг снова вспыхнувшего в глубине подобревших глаз, мстительного огонька.

– Лады, – согласился и Тихон. – Ванька, тащи его обратно в погреб. – Оглянулся и, не обнаружив карманника, спросил Мирона: – А где Сиверцев?

Тот равнодушно пожал плечами.

– А я туточки, бузуй! – выскочил из темноты Ванька, держа в руках кипу бумаг. – Вот принёс вам на растопочку бумаг тайных стопочку!

Лицо Бекетова обожгло догадкой. Толпа замерла. Жибинин удивлённо вытянул шею. Мирон отвернулся: мол, моя хата с краю. И слишком деловито подбросил в костёр ещё пару поленьев. Ванька, куражась, поднял бумаги:

– Зрите комедь! Огнепалимая преисподняя сжирает неправедные прилики! Алярм-с-тралям-с!

И бросил в костёр долговые книги и контракты. Сноп искр весело вспорол темень. Пламя жадно охватило бумаги, ярко взвилось и осветило кричащую толпу:

– Горите наши долги!

– Нету больше долгов, нету контрактного ярма.

– Поди теперь докажи, кто кому, чего и сколько…

«Гори, гори ясно, чтобы не погасло…»

Глава третья

Женская месть

В пустом дворе мирно догорал костерок. Но суматоха была такая, будто в огонь, наоборот, подлили масла. Общим советом беглецы решили немедля покинуть поселение, покуда весть о беспорядках не достигла ушей управленцев. Спешно собирали пожитки, еду, питьё и укладывали в повозку, о которой поведала горящая местью Аграфёна: «Пущай изверг на своей шкуре почует, каково это быти в разоре». И сама начала запрягать молодую кобылку, коей так дорожил Пашка Жибинин. Прижатый к перилам крыльца, тот, скрипя зубами, наблюдал за суетой и тихо исходил злобой.

Бекетов, проходя мимо, озадаченно воззрился на него:

– Ну что? Пора в погреб, однако.

– Больно надоть! – недовольно буркнул пробегавший мимо с узлом Ванька Сиверцев. – Лучшей в бане его закрючить, и вся недолга. Вой, не хочу. Одной собакой на деревне больше, одной меньше. Никто не обратит внимания. У-у-у-у! – изобразил собачий вой Ванька-скоморох и, обнимая любовно узел, двинулся зигзагами, на полусогнутых, к повозке: – У-у-у-у!

– Истинно глаголет, потешник! Пущай грехи отмоет нехристь! – прогудел из темноты семинарист Санька Пугачёв. Он успел сгонять до дому, сбросить барахло и вернуться на разбойный шабаш. На удивлённые взгляды беглецов вывернул ладони: – А что? Думаю, можа, подсобить чем надобно? С божьей помощью оно завсегда сподручней.

– Воистину глаголешь! – передразнил его Мирон и поручил отвести пленника в баню, хорошо запереть и охранять, пока сами «мстители», наконец, не оттрапезничают по-людски. Почесал в затылке и неуверенно добавил: – А ближе к утру и отпустишь, как миряне порешили. Авось не выдаст. Страх за живот, однако, сильнее всякого иного.

На том и сошлись. Ванька Сиверцев и Мирон Петров вернулись в избу. Санька Пугачёв, прихватив для острастки охотничье ружьишко хозяина, повёл его огородной тропой в баню.