Сказания о руде ирбинской - Надежда Афанасьевна Кравченко

– Так его, бабочка. Знать, изверг и тебе жисть изнохратил.

Каторжница очнулась. Тяжело дыша, посмотрела на окровавленные пальцы, брезгливо вытерла о плечи рыдающего Павла и подошла к Сиверцеву, теребившему ключи в руках. Спокойно выбрала из связки нужный ключ, сама отомкнула замок и откинула крышку сундука. Затем засунула руки в карманы полушубка и равнодушно отошла к перильцам.

Ванька первым алчно заглянул внутрь скрытницы. Вдохновился увиденным и немедля изобразил себя в роли разудалого коробейника:

– Господа беспорточники! Рвань шабурная! Налетай, робя! – пьяно скоромошничал он, расшвыривая оторопевшему сборищу разные вещи. – Из чистого белья два фунта тряпья! Одеяло, покрывало – двух подушек не бывало! Ишо есть французские платки да новые портки. Портки мало ношены, только были в помойну яму брошены.

Бекетов, силой усадив Жибинина на крыльцо, сел рядом, усмехаясь в бородку, но вскоре нахмурил брови, понимая, что фокус не очень-то удался. Народ смеялся на Ванькины шутки, но хватать шмотки не решался пока никто. Наконец, пожилой каталь[286] нерешительно поднял упавшую к его ногам цветную рубаху и с оглядкой засунул её в холщовую сумку. И всё.

Сиверцев лавочным зазывалой продолжал истошно голосить:

– А вот салоп на лисьем меху, объели крысы со смеху. Атласный, сам красный, с бахромой лилового цвету… Ой, воротника и капюшона нету.

Оборотясь, ткнул пальцем в сторону расцарапанного вербовщика, с издёвочкой, ещё громче, заблажил:

– Рыжие да плешивые – самые люди фальшивые! У кого калачик съесть, а кому в карман залезть. Коли у кого в карманах рублей двести, то у рыжего сердце не на месте. Вы, господа, не на меня, забубённого вора, глядите, а от рыжего карман берегитя!

Шутливо удивляясь, вскинул ладошки, прикрыл игриво рот, будто не то брякнул, замотал головой:

– Не-ет! Это не про нашего рыжего сказ. Наш-то рыжий – честный малый. Без порока и изъяну, ныне втрезве, а не спьяну, без корысти, без навару отдаёт товары даром.

Он ловко выгреб новую охапку и сбросил кучу с крыльца:

– Публика почтенная, полупочтенная и которая так себе! Начинайте торопиться. Налетай-подешевело, расхватали-не берут!

Люди растерянно топтались. Некоторые опасливо поднимали с земли одежду и вполголоса переговаривались:

– Ишь как выщелка звонкодырая разоряется. Мол, задарма лопоть.

– Дык не свои манатки, не жалко.

– Не берите! Обзаритесь на дармовое, будет вам лихо, – втихаря осторожничали поселенцы. – Бегунцы сёдни здесь, а завтра утекут в тайгу. Ищи-свищи! А с нас взыск будет. Рыжий никому не спустит.

– Правду баешь. По конторским-то долговым книгам и договорам контрактным ущучат всех нас до единого.

Эти слова долетели до Мирона, который, узрев за воротами знакомца Якова Шилова, пробирался к нему сквозь толпу с пухлым заплечным мешком. Мирона как вожжой пришибло: «И впрямь подставляем контрактников. Не докумекали сами-то». Он отозвал Якова в сторонку, тихо спросил:

– А не подскажешь мне, мил друг, контора ваша ужо на замке?

– Можа, да, а можа, и нет. Сам-то домой ровно по расписанию убывает. А вот писарь когда-никогда задержится. Особо ежели срочные бумаги какие…

– Спасибо, Яша, – Мирон похлопал Шилова по плечу, сунул в руки мешок, – это твоим деткам. Там еда, игрушки-погремушки. В тайге времени было завались, вот и мастерил. – Он достал из кармана ещё и свистульку: – О! А это тебе. Ежели что, свисти…

Свистнул сам, как мог, протянул Якову безделицу и вернулся к крыльцу, где словно по свистку, события принимали совсем другой оборот. Мнения людей разделились, отчего атмосфера накалилась и должна была чем-то разрешиться. Первым не выдержал заводской конюх Максим Кушнытьев:

– А лопоть-то знатная! А ичиги? – Он нагнулся, чтобы подобрать сапоги, но не успел. Кто-то сильно шлёпнул его по ладони и схватил обувку раньше:

– Не суйся ижица вперёд аза!

Это из толпы вдруг выскочил зобатый Санька Пугачёв, сосланный из киевской бурсы на исправительные работы в Ирбинский завод за неуёмное буйство и богохульное непотребство. Он живо натянул новенькие ичиги и, довольный, завертел ступнёй на земле:

– Кудесы[287] неисповедимые! Зрети, боягузы сумняшеся, теперь я обут справно. И тепло и улёжно в их. Оспо-ди, благогосло-ви-и раба Божьего!

Семинарист лихо подмигнул сконфуженным рударям:

– Да не блазнитесь, рабы Божии, нам ведь всем одно упованье: либо поруб, либо кнут. А так хоть един день да покрасуетесь в красном облаченьи.

Толпа загомонила и кинулась расхватывать разбросанные вещи. Кто-то прибирал цветные рубахи, кто-то напяливал новые портки, бабы тянули друг у друга рушники, вышитые наволочки и простыни. Стоявшая в стороне худощавая беременная деваха, подняв с земли цветастую ситцевую наволочку, укоризненно покачала головой:

– Вот бестолочи! Нешто с дармовой рубахи сыт будешь. Будет потом нашего брата заводское начальство шерстить, так по этим тряпкам и сыщут виноватых. Не стану я из-за тряпки зря деток сиротить, – и отбросила наволочку к крыльцу.

С тоской добавила:

– Мне б в такую наволоку мучицы бы насыпали, я б благодетелю в ножки до земли поклонилась. Накормлю дитёнков хоть един разочек, а там ищите в брюхе прилики. Ужо не докажешь. А так…

Она безнадёжно махнула рукой.

– Хлеба-а-а! – вторя ей гулким эхом, пронёсся ропот заводчан.

Бекетов стукнул кулаком по тонкому перильцу:

– Так почто же вы задаром робите на желомудника? Бросайте горбатиться, покуль заробленное жалованье Патюков не выплатит.

Мастеровые вразнобой недовольно зашумели:

– Ага. Бросишь работу, а с чего тогда голодных детёнков обрабливать?

Тихон обвёл тяжёлым взглядом ропщущих:

– Истрафи тя! Да ежели заодно в куче держаться будете, то заводчика к выплатам принудите. Воля неволю одолеет! Не нам судьба судья, а мы судьбе хозяева!

Хриплый бас Бекетова гремел над головами поселян так, что Ванька Сиверцев чуть не вдвое сложился, теснее прижался к Мирону:

– Ишь, как наш бузуй билом[288] раззвякал. То из него слова не вышибешь, а тут расколоколился. Знать, брожжонка в голову так шибанула, что вконец оглазел[289], – трусовато залепетал карманник. – Одно дело, барахло жомкнуть, другое – босяков на бучу взбулгачивать. Я в бунтовщики не подписывался…

– Всю жизню в одних перьях не проживёшь, – глубокомысленно заметил Мирон. – Коль замолчник разговорился, знать пришёл его час. Энто другая брожжонка. Брожение умов называется…

– За такие слова кирюшка[290] бунтарям языки клещами рвёт, а потом на вешалку[291] цепляет, – окрысился на старика Сиверцев и кичливо стукнул себя кулаком в грудь: – Я – вор благородный, а не какой-то там баламут! Ты как хошь, а моё дело – сторона.

– Слышь, ваше благородие Вор? Есть надобность и по твоей части. Нагни-ка ухо, чо скажу…

Ванька слушал,