Сказания о руде ирбинской - Надежда Афанасьевна Кравченко

Тихон мрачно ответил:

– Заголодали шибко. А Мирон и вовсе плох. На ладан дышит.

Сиверцев с надеждой приспросился:

– А у кого из поселян, дядя, можно харчами разжиться?

– Теперь всем одинаково худо. Заводчане житник пополам с корой втору неделю гложут. А уж вашего брата-каторжанина кажный божий день из крепости на жальник[274] к Могильной горе волокут.

Мирон и Ванька растерянно переглянулись. Тихон недоумённо пожал плечами:

– Почто у вас заморушко-то такой?

– Как же не быть голодовицы, когда заводчик Патюков не изволит выдавать денежной платы и никакого провианта семьям не даёт?

– Ни в жисть не поверю, что в посёлке нет такого куркуля, с которого можно тихую милостыньку стрясти? – засомневался Сиверцев. – А начальные люди? Эти-то уж поди не голодуют?

– К начальным и мастеровым людям даже не вздумайте соваться, – отрезал Яков. – Себе дороже выйдет. А вот… – он поколебался, но продолжил, – помните, я рассказывал вам о Пашке Жибинине? Ну, об том подлом человеке, что меня обвёрнул вокруг пальца?

Тихон кивнул кудлатой головой. Мирон туго вспоминал. У Ваньки появилась на лице надежда.

– Он ведь здесь теперя проживает. Начальство к ему благоволит. Вот и позволило окаянному переселиться из крепости в отселение для мастеровых. – Шилов ткнул пальцем в сторону крестового дома на краю ближней улицы: – Вон его фатера[275]. Уж он то, подлюга, не бедствует. Сыт, пьян и нос в табаке.

Сиверцев потёр ладони и азартно воскликнул:

– Эх, дядя, зуб горит поквитаться со жгучим[276] гадом за житуху твою поломанную!

Шилов усмехнулся, но добавил в пепельные усы:

– Ежели без извесу[277] к конопатому нагрянуть, то растрясёте его неопасно. А если даже кто и услышит шум, за этого стервеца никто вступаться не кинется.

Тихон, утешая крестьянина-горюна, слегка похлопал его по плечу и пообещал:

– Не тужи, Яков. Наведаемся мы к твоему изобидчику. За всё злополучье будет с него бо-о-ольшой взыск.

– Но-о-о, каурка! – понукнул коня повеселевший Яков. – Ох, и отольются кошке мышкины слёзы. Пошёл, родимый!

Книга третья

Смута

Часть первая

Брожение умов

Глава первая

Незваные гости

Ближе к вечеру беглецы без особых приключений добрались до Малой Ирбы. Пару раз встретили верховых, но Яков Шилов был зорче сокола. Как завидит издали встречных, так загодя остановит коня, якобы поправить сбрую или проверить подкову. А в это время знакомцы ужом сползут с воза и нырнут в подготовленный ими же лаз в сене. Законопатятся изнутри, затихнут, как мыши, и молят Бога, чтобы Мирон не закашлялся или кто не чихнул случайно. Шибко переживали – от страха и голода. А Ванька язвил:

– Кишка кишке бьёт по башке, просит снедь, а та ей петь…

Это он про Якова, который при встречных мычал что-то распевное себе под нос. Так шиловский возок ни разу подозрений и не вызвал. А как приметили очертания знакомого поселения вольнонаёмных, все выдохнули свободно, повеселели. Всё! Кончилась дорожная тягомотина. Что дальше будет – одному богу известно, но беглецы искренне верили – этой чёртовой голодной звони в кишках всё же пришёл конец. Ванька и Мирон обласкали нежным взглядом высокую въездную башню, как родную. Поклонились, ёрничая, наклоненным в сторону реки каменным надолбам. Изобразили шуточное приветствие «под козырёк» двухметровому заплоту и сторожевым вышкам.

«Пусть их!» – снисходительно пожимал плечами Бекетов. Сам же, хмуро глядя на приближающийся острог, тоскливо думал: «Опять каторжанская страсть. Кабы не беда с товарищами, сдох бы, а сюда не вернулся».

Вскоре спешились. Яков поехал с возом к заводской конюшне, а бегунцы таясь направились к дому Павла Жибинина. Мирон скромно стукнул несколько раз в крашеный оконный наличник. Тишина. Тогда Ванька со всей дури залупасил по двери:

– Эй, хозяева! Харэ ночевать! Пора гостей привечать!

Из избы тотчас выскочил рыжий мужик с продувной рожей, в наспех накинутом на узкие плечи новом ергаке[278]. Загоношился:

– Кто такие? Чё надоть? Пошто ломитесь в дом без спросу?

– Будет спрос, не кипишуй, – пообещал уже спокойней Сиверцев. Не зная, что делать дальше, обернулся на Тихона. Тот стоял скалой в стороне и угрюмо молчал. Выручил Мирон Петров, нарочито мягко обратившись к домохозяину:

– Не подашь ли милостыньку путникам, добрый человек?

Веснушки рыжего сначала побледнели от разочарования, потом вспыхнули от негодования. Тогда старик затараторил:

– Можа, на обмен какой? Не то снедью путников накормишь? А? Мил человек, не откажи, любезный, в малости…

Мирон многозначительно глянул на товарищей. Тихон пошарил в пустых карманах и ничего годного к обмену не нашёл. Ванькина плутовская физиономия отражала мучительную внутреннюю борьбу. Во-первых, ему страшно было объявить сотоварищам утайку, неопровержимо свидетельствующую об его преступлении. Во-вторых, жаба давила – расстаться с дорогой вещицей, которой сам намеревался откупиться от возможных неприятностей. Словом, фляжка жгла ляжку. Наконец, он решился, подумав о возможно более выгодном барыше от растряски зажиточного поселенщика. Он медленно вытащил из кармана графскую серебряную безделицу. Погладил орла. Сделал вид, что не заметил изумления товарищей, и нехотя протянул драгоценную заначку корыстному пройдохе:

– А это сходно будет?

Жибинин с первого взгляда узнал приметную вещичку фельдфебеля Марка Щербатова. Тут же смекнул, что за посетители к нему припожаловали. В его изворотливом умишке тут же начал созревать коварный план, как безущербно завладеть драгоценной вещью и получить вознаграждение от заводской конторы за поимку беглецов. Он расплылся в гостеприимной улыбке и охотно распахнул дверь:

– Милости просим, звани[279] бесценные!

И отвернул в сторону конопатую мордень, не удержавшись от поганенькой ухмылки. Но путники, проходя вплотную, заметили её. Мирону даже померещилось, что в пасти рыжей бестии блеснули золотые клыки, а из поганого нутра потянуло смрадом огненной геенны. Старик вздрогнул, суеверно перекрестился и поспешил перешагнуть порог, уткнувшись в могучую спину Тихона Бекетова. Ванька предусмотрительно отвёл руку хозяина и отправил серебряную чеплажку в свой карман. Мол, сначала снедь, а потом медь…

В доме гости по обычаю перекрестились на единственную в красном углу икону. Золотистый образ Анастасии Узорешительницы сострадающе, но испытующе смотрел на каторжан. В сиянии благости великомученица всепрощающе протягивала в узкой ладошке сосуд милосердного елея для исцеления духовных и телесных немощей. Но в другой деснице она сжимала крест неизбежного страдания за греховные деяния в миру. Будто предупреждала, предостерегала. Гости смиренно поклонились иконе, пряча в пол дурные намерения.