Сказания о руде ирбинской - Надежда Афанасьевна Кравченко

– Фу, ты! Чахоточный, што ль? Не жилец, значится… Ну, ты погоди помирать, скажи что… Имя-то есть у тебя?

– Алёшка я, Двупрозванный, – прохрипел, успокоив дыхание, чахоточный. – Помираю. Покаяться хочу в грехах, особо в лихоимстве. Человека порешил. Карпухой звали. Вот Бог и не дал радости пожить за чужой счёт, наказал лихоманкой.

Он снова занервничал, схватил Ивана за рукав, задышал часто, со свистом, задавливая слова в начале нового приступа:

– Не сочти за труд, паря, схорони мя в земле. С миром. По-людски. Неприкаянного там не примут.

Он закатил глаза к небу, еле пробормотал молитву и затих. Ваньку зазнобило. Не то от промокшей одёжи, не то от жуткого «улова». Он резко вскочил, забросил мешок за спину, даже не заглянув в него, и подался к балагану на совет.

Бекетов к этому времени уже вернулся из кедрача, стоял возле очага и ссыпал шишки из-за пазухи. Ванька бросил к очагу свою добычу:

– В-вот, нарыб-ры-балил…

Тихон, не глядя на мешок, кинулся к мокрому, дрожащему «рыбаку». Стащил с него всю одёжу, снял с себя «сибирку», накинул на голое, в мурашках, тело, усадил к огню и начал стаскивать сапоги:

– Что случилось, трясун, твою? Где «морда»-то?

Сиверцев, заикаясь, плаксиво завёл:

– Ут-топла «м-морда». Т-там мертвяка на плоту п-прибило. Я со с-страху и с-ва-алился… Он по-просил п-похоронить его. Чтоб в земле…

– Мертвяк попросил? – раскрыл от удивления рот и перекрестился набожный Мирон.

– Покуда живой был…

– А это не ты его, случаем?

– Ну ты, старой, совсем умом поехал? – сразу перестал заикаться Сиверцев. – Гадом буду, не вру. Сам он богу душу отдал. Чахотка съела грудину. Кровью харкал. Поди посмотри, коль не веришь.

– А вот пойдём и поглядим, – хмуро сказал, как отрубил, Тихон. – Где твоя лопотная заначка? Облакайся в сухое. Живо! – сорвал с Ваньки свою барнаулку, оделся. В руки сгрёб нож-свинокол и топор. Выходя, кивнул Мирону: – Отдай ему свой еманник. Сам сиди, не высовывайся. Помолись за усопшего. Всё сробим по-божески.

Они вернулись часа через два. И пока Бекетов рассказывал Мирону подробности, Ванька Сиверцев незаметно подсел к мешку. Видать, всё это время у него в одном месте зудело, что не успел раскурочить добычу. В нетерпении взял да высыпал сразу всё содержимое. Ахнул:

– Вот те и помин! Был голодун, стал господун!

Все взгляды устремились к нему. На зелёном лапнике зазывно красовалась горка отнюдь не бедняцкой снеди, из которой победно высовывалось зелёное горлышко бутылки с мутным самогоном. Скумекали, что трупак, видимо, недавно облегчил чей-то купеческий возок, а воспользоваться крадью уж было недосуг…

Насытившись при нечаянной трапезе, беглецы завалились на ночёвку позже обычного и отсыпались вволю – беспросыпно и благостно. Первым проснулся Бекетов. Вчерашний хмель давал знать о себе, мешая вспомнить, дежурил кто ночью или нет. Он протянул руку. Ружьё было рядом. Стало быть, охрану не выставляли. Бекетов чертыхнулся, приподнялся и замер, услышав отдалённый, протяжный, многоголосый вой. «Волки!» Он потянул на себя ружьё с единственным патроном и осторожно, чтобы не разбудить других, выбрался из балагана. Огляделся. Прошёл вперёд и остановился, увидев на мягкой, слегка влажной земле, чёткий след волка. «Совсем рядом прошёл! А если бы…» Он пригнулся, прокрался по следу и, увидев зверя на открытом месте, у подножия каменистой гряды, сам укрылся в ельнике, с подветренной стороны. Чтобы зверь его не учуял.

Пригляделся. Это был чёрный, мускулистый, поджарый двухлеток. Один-одинёшенек. Похоже, волк – бирюк, не признающий верховодства вожака, за что, видимо, и был изгнан из родной стаи. Одиночка напряжённо стоял на тропе и, вытянув шею в сторону каменистых осыпей, безмолвно слушал призывный вой волчицы. «Вот оно что…» И только Тихон вскинул ружьё, как вдруг со стороны гряды выскочил мощный, тёмно-серый с проседью, рычащий волчара. «Вожак, однако… Гонит неслуха от стаи», – рассудил Тихон и опустил винтовку.

Чёрный двухлеток лёгкими скачками кинулся уходить по кругу от свирепого вожака. Лишь однажды рванул клыками его взъерошенный загривок и тут же быстро отскочил. Матёрый хищник бешено клацал жёлтыми клыками, удушливо хрипел и гнал молодого прочь от стаи. Но тот, сделав круг, упрямо возвращался к подножию гряды. «Чего не уходит? Зачем лезет на рожон?» Тихон вгляделся и заметил на гряде ждущую исхода боя светло-серую волчицу. А самцы уже сошлись в ближнем бою. Вожак рычал взахлёб, полосовал клыками шкуру соперника. Затем сбил его грудью, повалил на землю и беспощадно вцепился клыками в глотку. Двухлеток придушенно захрипел и обмяк. Волчица беспокойно заметалась по гряде. Отчаянно взвыла. Протяжно, надрывно. Тихон не выдержал, просунул ружье сквозь ветки и выстрелил… в матёрого. Вожак, словно захлебнувшись собственной злобой, разжал клыки, резко подскочил и ткнулся оскаленной пастью в жухлую траву. Чёрный бирюк с трудом поднялся на лапы, пристально уставился печальными глазами на охотника, обречённо ожидая повторного выстрела. Бекетов усмехнулся и, ткнув рукой в сторону осыпи, крикнул:

– Иди давай. Иди. Там тя подруга заждалась.

Двухлеток вздрогнул от звука человеческого голоса, собрался с силами и на больших махах рванул к спасительной гряде. Навстречу ему бежала серая волчица.

Острожник хмыкнул, вышел из укрытия, взвалил на плечо седого волка и понёс добычу к товарищам. Те от выстрела проснулись в смятении. Ни Тихона, ни ружья. Сидели в ожидании, боясь выйти наружу. И непонятно было, что за выстрел: то ли Тихон охотничает, то ли погоня наткнулась и охотится на Тихона. Заслышав шаги, Ванька не выдержал, высунул нос наружу.

– Глянь-ка, старой! Никак наш солдатик Смутака завалил.

– Аспида одним патроном? – не поверил Мирон и тоже высунулся из балагана.

Тихон спокойно сбросил тушу к их ногам:

– Аспид, жаль, не встренулся, а энтот сам явился. Пришлось угостить…

– А теперича нам угощаться? Што ли, съедобный зверь? – подозрительно пнул волка Сиверцев.

– Хошь и волчатина, – заметил Мирон, – а неча привередничать. В мёртвой животине яду нету. Исть можно. Сварим, подкоптим малость, оно и в запас пойдёт.

Труп ошкурили, волчьей шкурой утеплили вход. Мясо разделали и варили небольшими кусками, кладя в батирку лишь для мясного навару. Навар вонял душниной дряблой волчатины. Но на опохмел бульончик всяко разно сгодился.

Всех запасов, хоть и расходовали потом экономно, хватило всего на неделю. Холод и голод всё одно ждали у порога, не чая одарить беглецов новыми муками и страданиями. Стало ясно, что зиму в тайге не переживут.

Глава пятая

Обратная дорога короче

А потом наступил лютый голод. Они сидели у очага, думали. Первым нарушил тягостное молчание