Сказания о руде ирбинской - Надежда Афанасьевна Кравченко

– Враки это! – возмутилась поселенка. – Сроду у меня не было никакого долга.

Её поддержали возмущённые крики рудоразборщиц:

– Это учётчики мухлюют и дописывают нам недостачу.

– Все, кому не лень, нас обсчитывают – и учётчики, и весовщики, и кладовщики. Раз мы слабые бабы, так нас забижать можно?

Жибинин важно прикрикнул:

– Чаво взбрындили, горлопанки? Уймите их, мужики! Каков резон мне документу не верить? Раз записано в гумаге недостача, так поди и распишись. – Жибинин глумливым жестом указал на скамью.

– Враки это, враки! А- а-а-а! – лягалась ногами поселенка, отчаянно отбиваясь от навалившихся солдат. – Вы сначала разберитесь, а уж потом штрафуйте.

Баба выла и билась разлохмаченной головой о занозистую плаху. Со свистом прилетел первый удар. Молодуха дёрнулась и дико завизжала. Но розги били без промаха. Тело покрылось синими и багровыми пятнами. Вскоре она начала затихать, пока не замолкла совсем. Бесчувственное тело спустили с помоста и передали всхлипывающим бабам. А те, с помощью мужиков, поволокли его в заводской госпиталь под истошный ор «пелёношника».

– Фу ты! Изверги, креста на вас нет, – осуждающе промолвил в толпе ссыльный сектант-обливанец[334] Лазарь Горностаев.

Он повернулся к шатровой церкви, плюнул в её сторону, а затем истово двуперстно перекрестился в небеса:

– Никониане клятые! Опростоволосили, разнагишали прилюдно бабу. Осоромили перед всем рудником. С какими глазами она теперь жить будет? Почто вы-то молчите, мужики?

– Даже у поганых нехристей заведенья такова нету. Они своих баб в сборищах плетьми не лупцуют. Ни телешом, ни в одёже. А тут! Это уж ни в какия ворота! – хрипло дыша, поддержал его сутулый пудловщик[335] с розовыми ожогами на мертвенно-бледном лице.

Мужики в тяжёлом молчании сжали кулаки. И было это молчание таким же опасным, как скрытая под ворохом сухой соломы россыпь тлеющего пепла. Достаточно слабенького ветерка общего недовольства, и «солома» вспыхнет, запалится пламенем народного гнева. Страшного и свирепого, как ураган верхового пожара в тайге. И она вспыхнула, когда толпа увидела, как из колодничьей избы караульные под руки волокут изнурённого, еле живого Якова Шилова. Когда его втащили на позорное возвышение, первым снова изумился заводской конюший Максим Кушнытьев.

– Ядят тя комары с мошками! – негодующе вскрикнул он. – Дядька Яков, опять тебя тягают на расправу?

Яков тускло взглянул на конюшенного, горько скривил губастый рот:

– Видит бог, людки, безвинно страдаю! Роблю и роблю, ровно двужильный, а всё одно – вечный задолжник.

Он вздохнул и попросил толпу:

– Не пяльтесь, бабоньки, на мой голый срам. Отвернитесь, чё ли…

Затем покорно приспустил портки и сам распластался на скамье.

Максим в сердцах ругнулся и ткнул пальцем в сторону безразлично курящих специалистов:

– Ну, наши господа, язви их, готовы заживо изглодать трудника. Пичужат и пичужат мужика! Одно издеванье! – и сиганул к ступеням, крича издали: – Погодь помирать, дядька Яков!

Заводской конюх взлетел на помост, как на горячего коня, выхватил из рук рьяного солдата занесённую плеть и перетянул ею хребет добровольного палача. Жибинин стоял рядом, как вкопанный. Ватные ноги не давали сбежать. Куда делись наглость превосходства и злобство мести? Кушнытьев подскочил к оторопевшему приказчику и саданул изо всех сил кулаком по гнилозубой пасти. Толпа возликовала. Приказчик свалился на дощатый пол. А когда на него обрушился ещё и град палочных ударов, дико взвыл:

– Господин инженер! Убивают! П-при исполнении…

Горный инженер в смятении выступил вперёд, сжал маленькие кулачки и срывающимся фальцетом выкрикнул:

– Прекратите безобразие! Это произвол! Есть же закон…

Но толпа уже разогрелась до предела:

– Закон свят, да законники супостаты.

– А нам, беззаконникам, теперича ваш закон не указ.

– Робя, бей мироедов!

И тут началось…

Глава четвёртая

День гнева

Раскалённой лавой, словно все заслонки горнил доменной печи открылись разом, толпа хлынула к помосту. Рабочие расхватали приготовленные для их усмирения батоги. Горный инженер Эрдман и специалисты шарахнулись было от помоста, пытаясь избежать палочных ударов, но тщетно. Беспомощно оглядываясь, они, без особого успеха, пытались лишь пятиться к строю солдат.

Вначале растерявшийся Лев Дураков, наконец, опомнился и резко скомандовал:

– Отделение, к середине сомкни-и-ись! Штыки примкну-уть!

Предупредительно лязгнули затворы. Шеренга ощетинилась штыками.

В безмятежном сиянии солнца холодно заблистали узкие клинки. Пашка Жибинин ужом скользнул меж чьих-то ног с помоста и ползком-ползком юзанул в сторону конторы. А заводской конюх Максим Кушнытьев, выскочив из толпы, во все лопатки помчался в другую сторону, к бараку каторжан. Пулей влетел в сени, где с одной стороны находилась маленькая коморка для рабочего инструмента, а с другой – небольшая караулка.

Хмельной караульный, обхватив ствол винтовки, дремал на табурете около барачных дверей. День был странный – без привычной утренней поверки и обязательной трудовой повинности. Потому караульного тянуло в дрёму, а каторжан томило тревожной неопределённостью.

Максим распахнул дверь, увидел спящего караульного, врезал ему по макушке и заорал в сырой полусумрак:

– Робя-я-я, наших бьют! Поселян порют! Народ вздыборился. Солдатня всех на мушку взяла. Того и гляди всех перестреляют.

Возбуждённые каторжане в переполохе заметались по бараку.

– Надо подмогнуть людкам.

– Как с гольными руками против силы переть?

– Чепи тож оружие. – Бекетов поднял вверх сжатые кулаки и громко зазвенел ручными цепями.

– В чулане полно всякова струмента, – подсказал приметливый до чужого имущества Ванька Сиверцев.

– Обворужайся, робяты, кто чем может, – уверенно скомандовал Тихон. Он вышиб мосластым плечом запертую дверь каморки и выбрал для себя увесистую обушню[336] для оббивки камней. – Голорукие мы – не бойцы. Тут купно навалиться надобно.

– Одолжи палочку-то! – взлягнул от радости Ванька Сиверцев, перехватив у конюха крепкий батог. – А то наши кони застоялись в стойле. Алярм-с, тралям-с! Потешим братьев-поселян!

И первым выскочил из барака. За ним загремели цепями согласные.

Бузуй оглянулся. Как саблей, полосонул острым взглядом тех острожников, кто малодушно забился на нары в полусумрачье барака. Презрительно прищурился на них:

– Что, соплежуи, щемитесь? Допрячете свои шкуры. Сегодня поселян бьют, завтра ваш придёт черёд. Ну, что? Постоим за товарищей?

И вышел не оборачиваясь. Почему-то был уверен, что все пойдут.

Заваруха на площади была в полном разгаре. Отделение гарнизонных солдат направленными штыками оттеснило бунтовщиков, и заводские специалисты смогли укрыться за серо-шинельным строем. Лейтенант-артиллерист Дураков браво взмахнул саблей и наугад ткнул ею в толпу. Раздался судорожный всхлип, и тощий мужичонка кулём осел на траву. Он хрипел и царапал тёмными пальцами рванину проколотого тулупчика. Под его ладонью расплылось бурое пятно.

– Убили-и! – дрогнули и подались назад заводчане. Гром цепей и гулкий ропот приближающейся грозной тучи кандальников заполнили наступившую тишину. Размахивая лопатами, остроконечными кирками