Сказания о руде ирбинской - Надежда Афанасьевна Кравченко

Он закончил, вытер рукавом вспотевший лоб и вопросительно оглянулся на приписных крестьян: «Не забыл ли чего?»

– А про нас? – возмутилась бойкая бабёнка. – Пущай бабам вровень с мужиками платют. А на дальни выработки не гоняют.

– Нельзя нам от детвы надолго отбиваться, – заголосили рудоразборщицы.

– Ставь, робя, на документ подписи, чтоб видно было, не спуста эта гумага начальнику подана. Беда мир принудила, – повелительно распорядился Лазарь Горностаев и сурово сдвинул клочкастые брови.

– А шибко «грамотные» пущай ляпают отпечатки, – весело подсказал Ванька Сиверцев, задорно подмигивая рудоразборщицам.

– А ты, чистописатель, начертай имя каждого, приложившего перст, – окончательно утвердился в главенстве старовер. – Господь даст, – он требовательно окрестил заводчан двуперстием, – дойдёт вопль наш до слуха вышника. Внемлет он скорбям народным, призовёт нечестивцев к ответу, и возликуют души трудников.

Обернул боговдохновенный лик к толпе, окинул просветлённым взором рабочих и колодников и окрепшим голосом самовластно приказал:

– Опочнём и заутро купно, со святыми образами в руце, с упованьем и святыми молениями, понесём наше рукописание. Пущай зрят начальники-бритоусы, народ идёт смиренный, без нелюбия. А потому, – он вонзил суровой взгляд в кандальников, – мнити аз, что пойдут тока поселяне, приписные и мастеровые. Каторжня останется на руднике. Неча начальных людей своими рожами клеймёными пужать.

Яков Шилов ещё теснее прижался к староверу. Но тот отодвинул его:

– Болезные да тщедушные тож остаются. Путь долгий, трудный. Зимовей налетит, слабых не пощадит. Обузой станешь, Яков. Али и того хужее – помрёшь ненароком. Тады на кого уповать?

Лазарь торжественно воздел руки под потолок и провозгласил:

– А мы дойдём, так будем уповать на милосердие окружного начальника. Пущай он сотворит справедливость угнетённым. Готовьтесь, братья!

Каторжане переглянулись, видя, как послушно, точно стадо баранов, поселяне побрели из конторы по своим домам, озабоченные новой миссией.

Бекетов скептически хмыкнул:

– Ну-ну, попросила теляти у волка милости… Что ж, бог вам в помощь! А мы-то уж как-нибудь сами будем здесь готовиться держать оборону.

Он нахмурился, снял со стены саблю «Ермака», повертел её перед глазами. Вспомнил, как ловко разгонял ею вооружённых курагинских дружинников. Усмехнулся в усы, прицепил оружие к поясу:

– Вот на неё, родимую, и будем уповать. Поди-ка, защитит ещё разок…

Глава шестая

Один против всех

Когда стемнело, Сухоруков и Пашка Жибинин осторожно вылезли из сырого подземелья в гущину колючего облепишника на окраине посёлка. Мутным бельмом луна таращилась с неба на замерший в усталости от бурных событий дня рудник, медленно погружающийся в вязкий сон. Отряхивая грязь с колен, Артемий внимательно вслушивался в эту странную, напряжённую тишину, ибо не верил ей, боялся её и желал скорее бежать от неё подальше.

С ломким треском приказчик и управляющий начали буквально выдираться из густых зарослей, кляня колючки, своё незавидное положение и матерясь в адрес бунтовщиков. Вдруг у ближнего казённого домишки громко забрехал чуткий дворовой пёс. Зашёлся в надрывном лае, загремел цепью в сторону чужаков. Те замерли на месте, услышав, как хлопнула дверь и кто-то вышел во двор. Человек недолго постоял в темноте, закурив по случаю и вслушиваясь в тревожную тишину, нарушаемую лишь брёхом его собаки. Затем, прокашлявшись от курева, притушив самокрутку, хриплый спросонья бас недовольно проворчал:

– Вот пустобрёх! Уёму на тебя нету. Пшёл на место!

Послышался обиженный визг псины, хлопнула входная дверь, и вязкая, как дёготь, глухая тишина снова облепила избы и бараки.

Артемий перевёл дыхание и рукавом вытер испарину морщинистого лба. Тут же волна гнева залила краской широкое лицо: «Дожился! Как заяц сижу, дрожу в кустах, боясь каждого шороха. Ну, вы все, каждый, поголовно, ответите за мой страх. Не прощу, суки голозадые!» Он застонал и откинулся на спину, закрыв налитые ненавистью глаза.

Рядом бухнулся Пашка Жибинин, дрожащим шёпотом спросил:

– Ну, и куды мы тепереча, восподин управляющий? Слыхали? Челобитчики собрались идтить жалобиться в Минусинск.

– Надо обогнать смутьянов и просить подмоги у Минусинской полиции, – тут же сел, быстро вернувшись в реальность, Сухоруков. – Но сначала следует скрытно до Берёзовки добраться. А там видно будет. Может, оказия подвернётся. Давай, пошевеливайся!

Они осторожно прокрались к плотине. По бревенчатому настилу, на ощупь, выбрели к Железной горе. Таёжная тропа, утоптанная арестантскими котами[338], вывела их на Мокинские луга. И только теперь скрытники могли уже не таиться. От рудника уже ушли, но и до Берёзовки ещё не близко. Блуждать, спотыкаясь в темноте о колдобины и коряги, им надоело. Беглецы стали думать, как облегчить дальнейший путь. Решили соорудить факел. Жибинин выломал подходящую хворостину и, сожалея о порче собственной рубахи, оторвал низ подола. Зашарил в кармане льняных портков в поисках кресала. Но не нашёл, видимо, оно выпало и затерялось, когда вражина Кушнытьев позорно драл его розгами на помосте. Приказчик зло скрипнул зубами, виновато развёл руками.

Сухоруков, в свою очередь, захлопал себя по карманам. Нащупал в кармашке жилетки заграничную новинку – деревянный пенальчик с самогарными спичками и узкий рулончик наждачной бумаги. Эту дорогую безделицу в застолье, в припадке благодарности за выручку, презентовал ему хозяин Василий Патюков. Вот и сгодилась иноземная штучка! Они без затруднений подожгли самодельный светильник. Идти стало веселее и безопасней – от лихих людей, от голодного зверья, чей вой ещё долго, хоть и отдалённо, сопровождал беглецов. «Факелоносец» начал даже беспечно насвистывать. Артемий молча, отдышливо тащился за ним. Говорить, а тем более свистеть, было ему крайне затруднительно.

Долго ли, коротко, а вскоре беглецы добрались до целика гужевой дороги, по которой возили руду из рудного склада Ирбы в село Курагинское. Вот тут и Артемий тоже взбодрился, почувствовав твёрдую дорогу. Глянул на радостях вверх и вовсе разулыбался, завидев, как в небе проклёвывается слабый, нерешительный рассвет.

У сквозной еланьки[339], тянувшейся вдоль чёрных таёжных дебрей, Пашка Жибинин вдруг резко остановился. Артемий едва не ткнулся носом в узкоплечую спину приказчика. Тот крутанулся на месте и бесцеремонно сунул факел в руку изумлённого управляющего. Уже без прежней льстивой угодливости, деловито и сухо сказал:

– Ну, восподин хороший, я тя сопроводил, а тепереча наши путя расходятся.

– Что-о-о? Не поня-я-ял, – поразился Сухоруков.

– Сколь мог, я те помог, Артемий Захарыч. Далее по энтой дороге и шуруй до Берёзовки сам, – терпеливо, как недоумку, пояснил Жибинин. – А у меня свои планты на жисть имеются.

Голос Артемия налился гневом:

– Ты что себе позволяшь? Да я ж тебя… уволю!

Но приказчик нагло осклабился и хитро подмигнул ошалевшему управленцу:

– Удивил… Моя