Сказания о руде ирбинской - Надежда Афанасьевна Кравченко

И деловито пояснил:

– Не больно-то наши сибирские мужики теперь ротозейничают. Чай, учёные стали. Прячут свои дудорки от каторжанских загребущих лап в места потаённые.

Он угодливо пригнулся к уху Бенского и шёпотом посоветовал:

– Дали бы, ваш благородь, Артемию Захарычу десятка два гарнизонных солдатиков. Пущай поможут сопроводить бегунцов до самой Ирбы.

– Десяток дам, не боле, – заупрямился городничий. – Самим охрана нужна.

– Ваш благородь, – шепотком предостерёг от вероятной оплошности своего начальника сметливый Балкин, – не забудьте также присугубить распоряженьице, дабы старшины Минусинского округа тож имели в селениях десятичный караул. Причём строжайше предупредите, чтобы употребляли все меры к поимке беглых.

– Хорошо, – согласился городничий.

– Лады, – тоже вынужден был согласиться управляющий.

Городничий заметил, что проныра Балкин взял вилку и нацелился острым взглядом на тарелку с сочной бужениной. Чиновник решительно пресёк поползновения распоясовшегося подчинённого. Его голос посуровел:

– Хватит жрать, Балкин. Пиши давай.

Писарь вздрогнул и выронил вилку из паучьей лапки. Шустро отскочил от стола. Съёжился и торопливо зашаркал к своему столику. Городничий тоже встал и, чеканя шаг по дощатому полу, начал диктовать:

«Минусинская полицейская управа имеет честь приказать Курагинскому волостному голове Худоногову Петру Яковлевичу незамедлительно выставить заставы из подведомственной им команды. Обязать окружных старшин собрать по двенадцать верховых человек для облавы и поимки бунтовщиков».

– Эти так пужанут сволоту, что те, как ушканы, стреканут по степи, кто куда, – из-за конторки улыбчиво обнадёжил управляющего Балкин.

– То-то и оно, что стреканут. А я лови их потом, – покачал головой Артемий. – И так много бегунцов прячется по улусам у кыргызских «пристанодержателей»[363]. Выковыривай их потом оттуда.

Управляющий расстроенно проводил бесцветными глазами круглобокую фигуру Бенского:

– Баям прямая выгода укрывать беглых. Как же – бесплатные работники.

Городничий в затруднении резко остановился и вновь уставился на дошлого подчинённого, ожидая толковой подсказки.

– А вы, ваш бродь, извольте написать распоряженьице, штоб неруси не смели помогать беглым, – подобострастно прошелестел из-за конторки Балкин и незаметно для городничего крутанул паучьими пальцами пробку чернильницы. Пробка мстительно показала Бенскому куриный зад. Не дожидаясь дальнейшего окрика начальника, писарь с напускным усердием заскрипел пером:

«Степной думе в улусах усилить полицейский надзор над неблагонамеренными лицами, на коих имелось подозрение в укрывательстве беглых. За дурное поведение оных ссылать в Туруханский край».

Городничий одобрительно кивнул, довольный тем, что теперь-то управляющий не сможет доказать губернатору, что городничий не оказал должного содействия в подавлении бунта. Все превентивные меры, так сказать, приняты своевременно.

На том и порешили. Городничий стоял у окна и буровил взглядом удаляющуюся широкую спину Сухорукова. Ему казалось, что ирбинский управляющий даже сзади чем-то походил на раздражённого матёрого медведя. Вся его крепкая грузная фигура выражала скрытую угрозу. И не кому-нибудь, а ему – государственному служащему. Титулярному советнику. Зятю покойного морского комиссара Еропки. А Дормидонт Еропка – это тебе не какой-то там безродный человечишка, а подлинный, именитый, потомственный дворянин из знаменитого рода Еропкиных. «Ишь, какой недовольный пошёл. Этот сибирский медведь и впрямь может буром попереть с жалобой к самому губернатору», – вздохнул городничий и невольно погрузился в давние воспоминания.

Енисейского губернатора Бенский видел лишь один раз при назначении на пост городничего, но он сразу же ему не понравился. В золотопогонном мальтийском мундире белого сукна, мраморным исполином возвышался он над пузатеньким, коротконогим Бенским и, казалось, насквозь пронизывал острым взглядом кандидата в минусинские городничие. Массивный орден Белого орла, увенчанный двойной короной, отягощал мощную шею губернского правителя и уничижал золотым блеском не отмеченного особыми заслугами перед Отечеством столичного соискателя «хлебного» местечка. Ему резанула глаза пламенеющая эмаль со светящимся крестом на наградной звезде с левой стороны мундира. А верноподданический девиз, окаймляющий символ мученического подвижничества, больно стрельнул в чиновничье сердце: «За веру, царя и закон». Особенно придавило слово «закон». Ну не собирался новоявленный градоуправ и в самом деле подвергать себя мученическому служению в захолустном городишке и рьяно следовать букве Закона. Особливо, если он, Его Величество Закон, вступал в противоречие с неистребимым желанием пополнить собственный карман. Он с неудовольствием припомнил, как тогда ёжился под внимательным, острым взглядом Енисейского губернатора и думал: «Ах, какая видимость неприступная! Ну да посмотрим ещё. Не Бог свят, поди».

Вот и сейчас он представил на миг, как Степанов нахмурит узкие брови, как гримаса недовольства исказит по-европейски гладко бритое лицо, как режущим блеском сверкнут круглые глаза… И сразу же заметался в тревожных мыслях: «Александр Петрович – фигура непонятная на своём посту. Одни говорят – ревностный, усердный администратор. Любитель изящной словесности. Прогрессист. Другие многозначно намекают – тёмная лошадка. А ведь хапнул же, по слухам, из губернской казны аж тыщу с лишком. Якобы на платёж податей за городскую бедноту».

Бенский хмыкнул, памятуя о собственных незаконных прибытках от пахотных и пастбищных общегородских земель. Мысленно лукаво погрозил пальцем невидимому губернатору-казнокраду: «Нет, шалишь! Нашего брата-чиновника на мякине не проведёшь. Никто не поверит, что не в свой карман капиталец умыкнул. Каждая курочка под себя гребёт».

Недоверчивый городничий глядел в окно на удаляющийся силуэт и с подозрением, в полном смятении продолжал размышлять о незавидной доле государственного служащего.

Прозорливец Балкин, словно подслушав его тайные опасения и желая потрафить новому городничему, угодливо намекнул:

– Не худо б, ваш благородие, упредить наговорщика.

– Как? – не удивился начальник.

– Ежели желаете, я задним числом сотворю такой документик, из коего следует, не ваша на то вина, что управляющий заводом по невыполнению вашего строгого распоряжения выпустил каторжан с рудника.

– Пиши, – снисходительно обронил градоначальник и уже с благодарностью посмотрел на скрючившегося на стуле многоопытного в управленческих делах писаря Балкина.

Щуплый писарь, склонив набок головёнку с прилизанными волосами, усердно заскрипел пером: «…к устранению побегов и к охране города заводской конторе предписывается, дабы имела ближайшее наблюдение и строгий надзор, не допуская отнюдь к побегу двухсот рабочих…» Поставил число месячной давности и, подобострастно согнувшись, подал липовый документ на подпись довольному начальнику. Бенский с ласковой улыбкой отпустил домой писаришку и самолично сел за другой документ – донос Енисейскому губернатору на неблагонадёжного «союзника» Артемия Сухорукова. До этого он додумался уже сам.

По возвращении на квартиру Артемий раздражённо отмахнулся от расспросов обеспокоенной жены. Он чувствовал себя разбитым, изнемогшим в малоуспешных переговорах с городничим. Насупившись, прогромыхал сапогами мимо домочадцев в супружескую спальню и, несмотря на яркий дневной свет за окном, рухнул в постель. После нервного срыва, изрядного возлияния и жирной пищи сон навалился сразу же. Тяжёлый, как чугунная плита. Беспросветный, как мрак обрушенной штольни. Но сквозь морок мрачного забытья вдруг пробился призывно