Сказания о руде ирбинской - Надежда Афанасьевна Кравченко

Она боязливо оглянулась в сторону каторжанских бараков:

– И так, не дай боже, ежели прознают, што якшаюсь с вами, мне несдобровать. Полтора Ивана нравом суровлев.

– А он за главаря у вас, что ли?

– Беспалый-то? Ну да. Живёт среди каторжан положняком[372].

Жирёха пухлыми пальцами подоткнула под цветастый платок льняные кудряшки, туже стянула узел под округлым двойным подбородком:

– Я ужо пойду, от греха подальше.

Она развернулась и направилась к дому управляющего.

– Стой, стерво. Куды? Назад. Пристрелю. Кругом. Шагом а-арш! Ать-два левой! – рявкнул Дураков и потребовал: – Давай сюда харч.

Лизка неохотно вернулась, кое-как просунула в раскрытое оконце узелок с приготовленной снедью. Дураков выхватил из её рук свёрток, быстро развернул:

– Мало. На двадцать человек не хватит. Ещё жратвы неси.

Белокожее лицо экономки побледнело до прозрачной матовости. Яркие, похожие на сочные клюквины, соблазнительно пухлые губы задрожали и скривились. Каторжанка жалобно всхлипнула.

– Но! Но, баба! Хватит мне тут сырость разводить! – прикрикнул лейтенант-артиллерист. – Штоб завтра ночью нам провиант доставила.

Лизка Жирёха взмолилась:

– Пожалейте, господа хорошие. Ежели сожителка Полтора Ивана дознается, что я втай еду вам таскаю…

Каторжанка сначала от страха обмерла, а потом разревелась в голос:

– Эта ещё хужей заголовщика. Она перемётчицу живьём загрызёт.

Горный инженер начал ласково уговаривать всхлипывающую женщину:

– Милая, ты ведь Артемия Захарыча… – он деликатно замялся, не зная, как тактично намекнуть экономке на её положение сожительницы при управляющем завода, – уважаешь?

– Лапушка… – нечаянно сболтнула каторжанка. – Благодетель. Тока при ём свет и увидела.

– То-то же! Помогать нам будешь, так Артемий Захарыч похвалит. А откажешься, – в бархатном голосе Эрдмана завибрировали коварные нотки, – скажу управляющему, он тебя отправит обратно в барак.

– Будя пужать. – Лизка Жирёха в последний раз всхлипнула, трубно высморкалась в подол жёлтого фартука. – Я согласная. Тока дайте зарок, што не выдадите меня.

– Вот те святой крест, – успокоил отступницу Эрдман и перекрестился, словно та могла это увидеть сквозь стену.

– Ты завтра в полночь снова пошебуршись тут у оконца, я тя и услышу, – заверил бабу караульный. – Да смотри, скрадом, задами к казарме пробирайся, а то не донесёшь нам харч.

– Я мизюренька. Меня не заметят, – игриво отозвалась сожительница управляющего. Приманчиво хихикнула и пошла к баракам, вихляя широкими бёдрами, чувствуя спиной загоревшийся похотью взгляд Льва Дуракова: «А у начальника-то губа не дур-р-ра». Но старослужащий караульный презрительно сплюнул на пол:

– Вишь ты, кукла сухоруковская, быстро скурвилась, задрыга.

Глава пятая

И началась заваруха…

Енисейский губернатор Степанов, придя на службу, нашёл засунутую в дверную щель своего кабинета свёрнутую пополам записку. Александр Петрович достал её и развернул. На неровно оторванном клочке бумаги тайный доброжелатель предупреждал его, что жандармский подполковник Маслов фискалит генерал-губернатору Восточной Сибири Лавинскому о чрезмерно либеральных политических взглядах Енисейского губернатора Степанова. Александр Петрович поморщился: «Ох, уж эти кляузники-чинолюбцы. Ради того, чтобы подсидеть сослуживца, готовы на любую гнусность». Он открыл кабинет, скомкал бумажонку и брезгливо швырнул в плетёную мусорку. Чиновник уселся в кресло и начал перебирать доставленную курьером почту. Сначала внимательно ознакомился с новым распоряжением генерал-губернатора Восточной Сибири «О предупреждении побегов рабочих на заводах губернии». Высокопоставленный чиновник требовал от подчинённых ему глав Иркутской, Якутской и Енисейской губерний, чтобы те в корне пресекали подобные происшествия, а к непокорным рекомендовал применять самые жёсткие меры. Предписывалось «немилосердно наказывать беглецов плетьми, а для вящего обуздания держать пойманных в оковах. При пересылке же обратно на завод употреблять на работах в кандалах в течение времени, вдвое превышающего бытность в бегах».

Он отложил документ и одобрительно кивнул. Александр Петрович искренне считал, что «побеги ссыльных есть не что иное, как нравственная ферментация. Желание глупой воли, бродяжничества и преступлений. И единственная физическая возможность удержать их от побегов, это – ближайший, средоточный надзор на заводах и фабриках».

Несмотря на внутреннюю склонность к человеколюбию, он признал отданный приказ генерал-губернатора жестокой необходимостью. «Побеги арестантов с каторжных работ есть хозяйственное зло для имперской казны, – с государственным размахом мыслил чиновник. – Водворение беглых к месту назначенной им ссылки выливается государству в значительные суммы. А значит, препятствовать этому «необходимому» злу никак нельзя».

Размышляя таким образом, Степанов машинально пробежал глазами по названиям местоположений доставленных депеш. Большой потёртый пакет с множеством сургучных блямб невольно привлёк его внимание. Александр Петрович вскрыл его. «Очередной донос», – с первых строк понял енисейский губернатор, но когда дочитал сообщение, чуть не выронил письмо из рук. Минусинский городничий Бенский сообщал о том, что по недостаточному надзору управителя Ирбинского железоделательного завода Сухорукова над своими рабочими и по его попустительству в заводе учинилась великая смута и крамольники идут войной на Минусинск.

«Что? Бунт!» – не на шутку встревожился енисейский губернатор. Он срочно вызвал курьера и велел незамедлительно доставить городничему Минусинска и управляющему Ирбинского завода депеши с грозным требованием немедленно предпринять меры к повсеместной поимке беглых и препровождении подозрительных лиц на опознание в тюремные замки.

Затем, чтобы ирбинская крамола не расползлась по Енисейской губернии, деятельно написал распоряжения: «О незамедлительном учреждении во всех городах губернии ночных полицейских разъездов», «О неукоснительно усиленном отправлении своих должностей квартальными» и «Об укреплении двадцати новых форпостов вдоль южной границы губернии».

И началась заваруха… Как говорили служивые. С этого дня, следуя губернаторскому предписанию, казачьи сотни становились лагерями меж пограничных крепостей. Между ними на возвышениях, в пяти-шести верстах друг от друга, бдительные дозорщики складывали из деревянных жердей пирамидальные сигнальные «маяки». Цепочка «маяков» охватила Минусинский уезд. Бодрствовали оторванные от дома станичники дённо и нощно. Особенно нощно. Дозорный всегда имел под рукой факелы с просмолённой паклей, чтобы при первом подозрении на появление в окрестностях банды мятежников запалить оповещательный огонь. Вдоль границ, от каменного креста до другого пограничного знака – высокого столба, обложенного у основания серым булыжником, были расставлены скрытные караулы дозорных казаков. Объезжие отряды Абаканского, Кебежского, Таштыпского, Шадатского кордонов прочёсывали скалистые берега бурного Кебежа и полноводного Амыла, опасные осыпи курумников Саянских хребтов и потаённые таёжные урочища.

Атмосфера тревоги сгущалась по всей округе. Ещё с утра волостной голова Худоногов собрал в правлении старшин окружных сёл и деревень. Кряжистый, чем-то похожий на кедровый выворотень с множеством глубоких трещин, Пётр Яковлевич важно кашлянул в замшелые усы и скрипуче произнёс:

– Из Минусинска пришло извещенье от городничего. В Ирбе каторжня взбулгачилась. Цельный гурт прёт в город. Голья, как вшей за гашником. Кому ведомо, где они сейчас?

– Чичас, поди-ка, на полпутя в Курагинское, – сдержанно отозвался Демид Спиридонов и невольно поёжился под колким взглядом.

– А ты