Сказания о руде ирбинской - Надежда Афанасьевна Кравченко

– Оно понятно, начальничать хлопотно, – посочувствовал ему дед Еремей, – но опять же почёт, уважение от селян.

– А оно мне надо? – с горечью возразил Демид. – Приходите, кланяетесь. Мол, не откажи, Демид, миру послужи. На тя вся надёжа. Ты один у нас грамотей. А сами…

Демид слишком глубоко затянулся ядрёным махорочным дымом и захлебнулся в надсадном кашле. Откашлялся. Протёр кулаком заслезившиеся глаза и с горечью пожаловался на невзгоды хлопотной «мирской службы»:

– А я тож не шибко грамотник. Прошлый год, как гумаги от прежнего старшины принимал, то по счётной части обмишурился. Он одной цифирью описался в бумагах, а расхлёбывать чужую ошибку мне пришлось. Двух коней-неучей продал, чтоб недостачу покрыть.

Спиридонов рубанул воздух рукой, словно шашкой:

– Эх, и осточертела мне эта ваша мирская служба! Волостному не угоди – шкуру сдерёт! Других – поди, раскачай!

Он с досады заколотил глиняной трубкой о доску завалины, вытряхивая остатки пепла. Даже едучая махорка не помогала успокоиться.

– А ты не шибко усердствуй, Демид, а то пуп треснет, – лукаво подмигнул спокойный дедок.

– А как же каторжане? Ведь спрос-то будет с меня.

– Кто охоч идти в заслон – бери с собой. А силком никого не приневоливай, – посоветовал старик. И, помолчав, осторожно добавил: – Ты, я слыхивал, велел на ловлю псов чепных брать? Худое это дело.

Еремей осуждающе покачал сединами:

– Каторжанин, чай, не зверь лютой, штоб собаками его травить. Тоже человек.

Спиридонов понурился и помрачнел. Но дедок подбодрил его, похлопав сухонькой ладонью по старшинскому колену:

– А будет волостной понужать, тож будь себе на уме. Посапывай в обе норки да помалкивай в тряпочку. Отгромыхает Пётр Яковлевич и заглохнет. А ты на него не серчай. Ему в свой черёд перед начальством глазами моргать.

Старик вырезал из баклушки птичью головку. Острым концом лезвия сапожного ножа проковырял в ней глазки. Полюбовался заготовкой.

– И на обчество тоже здря норки не раздувай. Ты ж мужик умный. Закваски крепкой. Кто, как не ты, вступится за нас перед волостным головой? – светлые искорки заплясали в линялых глазёнках курагинского мудреца. – Не гоношись, Демид, почём зря. Каторжня и не думает грозой идти на село. Тоже, как Берёзовку, стороной обойдёт. Так что, дай мужикам роздых до утра.

Он смешливо прищурился и подмигнул старшине:

– А моему Павло тем боле. Недавно тока женили. Не ленится паря, робит. Внучат строгат. А я с понятием. Молодым не помеха. Сидю вот на завалине и службу мирскую справляю.

– А ну как настрогат твой Павло полные полати? Прокормите ль такую ораву? – невесело пошутил Демид Спиридонов.

Старик дунул в трубочку законченной свистульки. Звук получился звонкий, переливчатый. Еремей удовлетворённо улыбнулся в седые усы и рассудительно закончил:

– А чё? Парень в силе. А далее? Это уж как Господь распорядится. Коли ещё егозятами одарит, то и куском хлеба наделит. На всё воля Божья!

– А-а-а! Строгайте, кого хотите, что хотите! – хлопнул себя по коленкам Демид. – Егозят, свистульки, ложки, матрёшки…

И пошёл со двора, уже разговаривая с самим собой: «А когда меня за вас волостной «строганёт» аж по самое не могу… Вот это будет строганина!»

Глава шестая

Несолоно хлебавши

С рассветом карательная экспедиция под командованием подпоручика инвалидной гарнизонной команды Смешилова выдвинулась из Минусинска навстречу ирбинским смутьянам. Десять пеших солдат вразнобой месили сапогами чавкающую снежную «кашу» и знобко ёжились в шинелях. За ними верхом двигались девять городовых и четверо саянских казаков. Ими распоряжался младший урядник Пётр Сыч, старый знакомец Артемия, который ехал верхом на гнедом коне рядом с патюковским возком Сухорукова. Но из-за непогоды и дурной дороги поговорить приятелям особо не удавалось. Порывы ветра выстреливали колкой шрапнелью ледяной крупы, доставая одутловато красное лицо управляющего. Он недовольно морщился и надолго замолкал. Возок подпрыгивал на скрытых под снегом колдобинах. Полозья, проваливаясь в снежные гребни, ломали хрусткие льдинки грязных луж и окатывали холодной жижей брюхо коня Петра Сыча. Гнедко вздрагивал и шарахался в сторону. Сыч уверенно сидел в седле, но нервничал немало.

Около села Курагинского каратели встретились с ополченцами Демида Спиридонова. Двенадцать крестьян, вооружённых короткоствольными карабинами, выглядели бодро, но без настроения – под стать непогоде. Сыч пожал руку старшине, одобрительно кивнул в сторону его добровольцев:

– Молодцы мужики, обвооружились не в шутку.

Курагинский старшина приосанился:

– А то… Чай, знаем варначью породу. Пальцы в рот не клади. Лонись, когда я отвозил бегунцов в Минусинский замок, они нам в Берёзовке такого задали жару! – то ли восхитился отчаянностью беглых Демид, то ли похвастался одержанной над ними победой. – Хлёсткие робята! Бьются нещадно. Особливо один из них – беспалый.

Петру Сычу вдруг вспомнилось, как он в прошлом году сопровождал этап до Ирбинского завода. Перед его глазами встал рассудительный арестант-дезертир с изуродованной «клешнёй» и спокойным взглядом:

– Знавал таких. В бега, стало быть, решились.

– А один ещё по крыше сарая скакал, как гуран, – встрял в разговор один из курагинских мужиков и засмеялся.

– Это старикашка-то? – припомнил другой, прикрываясь ладонью от порыва ветра.

– Не-ет, брат! Таких голой рукой не возьмёшь, – заключил Демид.

Он бы и дальше поддержал разговор, но вдруг сквозь белоснежную пелену разглядел огромное, тёмное пятно. Оно медленно, но уверенно двигалось им навстречу, пока не превратилось в нестройную людскую толпу. Неистовый раскольник Лазарь Горностаев шёл впереди твёрдым шагом по хлюпающим снежным лывам, несокрушимо вздымая посиневшими от холода руками медный символ Голгофского распятия. В толпе тоже заметили отряд и сбавили шаг, заменжевались, ожидая слова предводителя крёстного хода. Божий пророк повернулся к ходокам, возвысил голос и затянул:

– Вразумляю вас, грешники, и наставляю на путь истинный: не безумствуйте, не затевайте крамолы жестоковыйной! Поставил мя Господь над вами, ибо я избавил вас, нечестивцев, от мятежа истребляющего. Глаголю вам: Мститель Господь страшен в гневе своём! А над праведниками око Божье и щит ево. Идёмте, братья! Господь с нами!

Поднял выше медное распятие и шагнул навстречу военным. Но вскоре остановился, не услышав позади себя никакого шороха. Толпа даже не двинулась и растерянно молчала. Солдаты и курагинские мужики быстро стянулись в кучу и встали напротив в ожидании приказа.

Подпоручик Смешилов гаркнул:

– Отделение, в одну шеренгу стройсь! Смир-р-на!

Пехотная цепь, как земляная плотина, некогда перекрывшая излучину строптивицы Ирбы, перегородила путь ходокам. Курагинские мужики нестройно подпирали солдатские спины. Смешилов вскинул саблю:

– Отделение, цельсь!

Строй вскинул винтовки. Всадники Сыча тоже взяли ружья наизготовку. Толпа замерла. Но тут заскрипели сходни