Сказания о руде ирбинской - Надежда Афанасьевна Кравченко

себе. Рано утром конвой из пеших солдат и конных казаков вновь погнал заводчан по дороге к Малой Ирбе, вдоль которой как неподвижный и безучастный караул стояли голые деревья.

На своротке к поселению Максим Кушнытьев и Семён Горбатый немало заволновались, увидев, что бревно, которое они положили поперёк пути, отброшено на обочину. Переглянулись:

– Вот те раз…

– Вот те и сбылась заклюка. Прицепилась невезуха.

Только теперь до них дошло: первые же ездоки, появившиеся после них тогда на единственной в этих местах большой дороге, могли запросто убрать препятствие. Максим тут же зашарил глазами по обочине в поисках заломанного деревца. Увидел и тут же схватился за живот, умоляя конвойного разрешить ему сходить в кусты. Мол, живот скрутило, аж невмоготу. Конвойный выставил ружьё вперёд и равнодушно ткнул в спину:

– Пошли. Только недалече. Шоб я видел тя. Будешь на прицеле.

Максим, спотыкаясь и морщась якобы от боли, побрёл к знакомому деревцу, приметил полузасыпанный снегом булыжник и снова скорчился. Аж пополам сложился. Всё произошло мгновенно. Никто и не заметил, как он, ловко сдвинув ногой камень, одной рукой держась за живот, другую сунул в примятый снег. И всё бы ничего, да погода сыграла плохую шутку. Разъяснило так, что яркий луч сверкнул на лезвии в то самое время, когда урядник Пётр Сыч на своём Гнедко решил обойти колонну к её авангарду по той же самой обочине. Придержав коня, полюбопытствовал:

– Што такое? Пошто не в строю?

И, не дожидаясь ответа, протянул руку:

– Погодь-ка, подай сюда эту штуковину.

– Чур, моя потеряшка! – спрятал за спину клинок сразу выздоровевший Максим. Урядник нахмурился и потянулся за плетью. Гнедко недовольно заржал. Конюх, вздохнув, отдал находку. Погладил коня, успокаивая:

– Сурьёзный у тя хозяин. Но больно завистливый на чужое. Имеет право.

Пётр Фомич, слава богу, не слышал этих слов, потому что не мог отвести глаз от великолепного изделия. Провёл ногтем по острому лезвию, полюбовался богатым узорочьем рукояти. В удивлении прицокнул языком:

– Ба! Да это ж кыргызский поясной нож. Инородец, поди, сронил. Ни к чему он тебе, конюшенный. А мне, служивому, в самый раз. Говорят, без ножа только трус ходит.

Без особого смущения он засунул приобретение за голенище хромового сапога и тронул коня.

– Смотри, дядька, не потеряй, – тихо бросил вслед удручённый Максим. – Потерять нож, что потерять жизнь…

Часть пятая

На круги своя…

Глава первая

Аресты

Ходоков ждали только дня через три, а то и четыре. Поэтому появление ранним утром на околице Малой Ирбы вооружённых всадников и конвоируемых посланцев было замечено не сразу. А первым приметил возок Сухорукова, что возглавлял колонну, очередной дозорщик Бекетова, приглядывавший за казармой с запертыми в ней служащими.

– Мать честна! Никак наших жалобщиков ведут. Что же это? – обомлел дозорный и пустился что есть силы к мужскому бараку.

Растолкал спящего Тихона и путано залепетал:

– Оне идут. Заарестованные… И заводской управитель с имя. Самолично едет. Да вставай же, бузуй! Тут оне уже…

Бекетов, ничего не понимая спросонья, сел, свесил ноги, прислушался. За стенами казармы действительно становилось шумно. Топот копыт и ржание лошадей, крики служивых, голос Сухорукова, отдающего распоряжение – всех надёжно запереть и усиленно охранять. Наконец, дверь распахнулась, и солдаты, матерно негодуя, принялись прикладами заталкивать жалобщиков в помещение. Измученные тяжким походом и ноющими кровавыми ранами, ходоки даже не огрызались, понимая, что их кроткое возмущение ничего уже не изменит. Дверь за их спинами со скрежетом захлопнулась, и в бараке воцарилась неловкая тишина. Проснувшиеся барачники недоумённо взирали на ходоков. А те, повесив головы, боялись поднять глаза на каторжан.

– Убей мя змей! – нарушил тишину поражённый Бекетов. – Откуда вы здесь взялись, миряне?

– Тю… Мы ещё жданки проесть не успели, а они вона, уже тут как тут, – удивился другой каторжник.

– Да мы не дошли даже до Курагинского, как нас заарестовали солдаты, – первым откликнулся, теребя свою сумку, Семён Горбатый.

Штейгер Сашка Кузнецов возбуждённо подхватил:

– Сухоруков даже казаков на нас науськал. Мы бежать… Тырк-пырк, а гураны в круг нас согнали и нагайками до крови отстегали.

– Амба! – расстроился Ванька Сиверцев и вышел вперёд. Ткнул пальцем старовера в грудь и сузил глаза:

– Это твоя провинка, раскольник. Баял тебе Тихон, чтоб не волок людок на поклон в Минусинск? А ты, кривовер паскудный, возомнил себя пастырем агнцев божьих. Вот и навёл стадо баранов на лютых волчар.

Лазарь откачнулся от карманника и обернулся к ходокам. Он искал в их глазах поддержки. Но былые приверженцы смиренного челобитья теперь смотрели на него с упрёком. И только сейчас он обратил внимание, что лица многих сплошь покрыты синяками и кровоподтёками. Губы Лазаря мелко-мелко затряслись. «Пророк» с убитым видом повалился ходокам в ноги:

– Простите меня, православные. Не пастырь я вам боле, ибо не достоин.

Затем повернулся и смиренно поклонился Бекетову:

– Не гневайся на мя, Тихон, что вступал с тобой в свару. Прости. Не прав был.

Склонился и перед остальными каторжанами:

– Каюсь, братия, одолел мя грех гордыни. Возжелал я первенства среди равных и побуждал вас на раздряги разные. Не держите на мя сердца. Простите великодушно.

Обвёл всех просветлевшим взглядом, достал из-за пазухи старообрядческий медный крест и приложился к нему губами:

– Как перед истинным Богом клянусь: не стану боле гордячиться. Не смею боле сеять рознь меж поселянами и каторжными. Будем едины в духе и в мыслях, – и подкрепил своё обещание истовым двуперстием.

Бекетов, как бы прощая, положил руку на плечо раскольника:

– Вставай, отче. Что покаялся, то хорошо. У бесстыжего вина голову не клонит. Мы за провинку хоть и крепко бьём, да насмерть не убиваем.

Он взглянул на мнущихся у дверей поселян:

– А вы чего, как не родные, стоите? Здесь не паперть, грошей не подаём. Проходите, устраивайтесь. Чай, обезножили в пути…

Каторжане тотчас завозились на нарах, уступая место нежданным постояльцам. Голодные и холодные ходоки, в мокром и грязном рванье, разомлев от барачного тепла, валились от усталости кто куда. Ванька Сиверцев взволнованно двинул Тихона локтем в бок:

– Слышь, Ивашка-Полторашка? Теперь нам всем трындец! – и зло пнул в толстую тесину надёжно запертой двери.

Та издала гулкий тугой звук. Ванька ещё раз саданул в дверь кулаком, сморщился от боли и добавил:

– Полный трындец!

Тем временем Сухоруков, учтиво договорившись с подпоручиком Смешиловым о задержке его команды хотя бы на сегодня для поддержания порядка, направил возок к заводской конторе в сопровождении верховых казаков Петра Сыча. Когда проезжали мимо казармы, в