Сказания о руде ирбинской - Надежда Афанасьевна Кравченко

– Пошто изурочил парня, изверг? – не выдержал один из них.

Артемий выхватил из-за пояса пистолет и, махая им, свирепо заорал:

– Пшли все по местам! Работать, сволочи! Перестреляю всех! Твою…

Трудники попятились. Сухоруков указал плетью на искалеченные тела и отрывисто приказал мастеру прокатного цеха:

– Дохляка оттащите в мертвецкую, а живого – к Ноздре.

Четверо рабочих, сцепив зубы, осторожно положили на грязные доски покойника и калеку. Одного понесли в заводской госпиталь, другого поволокли в госпитальный ледник. Остальные работники молча и неохотно разошлись по своим местам.

Мрачнее тучи Сухоруков спустился в штольню Екатерины Второй. Горный инженер Эрдман тут же получил взбучку за «экономию» деревянных крепей, из-за чего произошло частичное обрушение кровли в конце штольни.

– Подпорок не хватает из-за недостатка штейгеров, обязанных следить за крепежом каменных сводов, – ершисто огрызнулся Олег Дмитриевич. – Кстати, один из них до сих пор прохлаждается в острожной тюрьме.

Он сердито потеребил себя за пушистый муш под нижней губой и норовисто вздёрнул острый подбородок. Сухоруков тоже набычился, пробуравил его тяжёлым взглядом и развернулся к выходу из штольни. По пути в контору заглянул в дегтярную, на конюшенный двор. Нашёл, что заводские лошади находятся без должного призора. Окончательно расстроился, зашёл в караульную и приказал лейтенант-артиллеристу Дуракову выпустить из-под ареста конюшего Максима Кушнытьева и штейгера Сашку Кузнецова. А потом вспомнил язвительно поджатые губы главного инженера и решил выпустить из острожных «палат» всех сидельцев: «А ну как губернатор надумает нагрянуть с проверкой и туда? А там жалобщиков навалом. Неизвестно, как на это посмотрит либерал Степанов».

Всем горюнам-ходокам Артемий самолично велел накрепко держать язык за зубами. Пригрозил сгноить, ежели вздумают жаловаться губернатору. Сидельцы обещали языки прикусить. А вот Лазарь Горностаев ничего не пообещал. Сухоруков в сомнении проводил раскольника долгим взглядом: «Может, зря выпустил старовера? Однако самый вредный из них». Но время поджимало, и он мысленно махнул рукой: «Хуже будет, ежели его здесь застанут. Ещё жаловаться учнёт. Мол, безвинно брошен в узилище. А ну его, от греха подальше. Потом разберусь, ежели что…»

Самых отъявленных смутьянов из колодничьей избы, на свой страх и риск, управитель решил не выпускать: «Уж больно опасное варначьё». Распорядился наглухо заколотить досками крошечное оконце тайного застенка, а на двери навесить огромный амбарный замок. Если инспекция заинтересуется запертой избой, ответит: «Порох для горнорудных взрывов с великим береженьем храним. Опасно заходить».

Льву Дуракову приказал привести казармы и бараки в должный порядок. Помещения были тщательно выметены, а каторжанам выданы грубые шерстяные одеяла, складные тюфячки и подушки, набитые соломой.

Напоследок пошёл проверить дровяной сарай, вещевой и продуктовый амбары. В припасном амбаре было, конечно, скудненько. Припасы муки и круп давно проедены. Пришлось, чертыхаясь и во все корки кляня беспутного заводчика, вновь раскошелиться самому. В тот же день Артемий отправил приказчика закупить запас круп и муки у родственника заводчика в Берёзовке. Лавочник Бенедикт Патюков обрадовался оптовому покупателю, но загнул цены не по-родственному.

В общем Артемий, несмотря на все неурядицы, изо всех сил пытался создать видимость относительного благополучия на руднике. Необычная суета начальства не ускользнула от внимания рабочих. По руднику поползли осторожные слухи. Мол, неспроста суетится начальство. Мол, дождались – едут народные заступники. «Ох, и отольются кошке мышкины слёзки».

И вот уже крытый возок с парой изнурённых каурок, понукаемый извозчиком нетерпеливого енисейского губернатора, докатился до уездного Минусинска. На окраине, у постоялого двора, замордованный кучер взбунтовался:

– Как хошь, барин, а животине роздых нужон. Она не железна. Издохнет пара, казне убыточно.

Взмолился и Берг-говерн Кондратий Черемных:

– И впрямь, Александр Петрович. Изломал я грешные телеса на ухабах. Да и ты тож не молоденький прапор гренадёрского полка, чтоб пятьсот вёрст всё скоком-то скакать. Чай, не шестнадцать годков…

– Извольте, сударь, остановимся в трактире, – уступил чопорный Степанов. Берг-говерн притворно взвыл. Схватился руками за голову, начал потешно драть смоляные волосы и шутливо причитать:

– Уволь! Сатрап немилосердный! Я ведь не из нежных барчуков. Всяко приходилось. И на сырой земле у кострища ночевал. И в дощатом шалаше, когда ремонтировал заводскую плотину. И в землянке на ворохе соломы беспробудно дрых. Но таких гнуснейших ночлегов, как в уездных трактирных домах, претерпевать не приходилось. Кровососы заживо жрут. Давай заквартируем у городничего – в благости и сытости?

Но тот сказал, как отрезал:

– Некогда. На обратном пути побарствуем. Заодно и ревизию проведём. Поговаривают, что у местного городничего рыльце в пушку.

Смирился Берг-говерн. Видит, коли нацелился зорким глазом лихой подорлик на добычу, взмыл вверх, чтобы камнем упасть и смертно закогтить дичь, так теперь кожаными путами лапы уже не стреножишь. Поздно. Заклюёт губернатор Сухорукова. Загрустил Кондратий: «Эх, сколь крепкого самогона было выпито с Артемием в минуты передышки, пока вместе возводили заводские постройки и жильё? Сколь разговоров переговорено? Сколь мечтаний было? Хмелели оба не от хлебного вина, а от предвкушения будущности. Помню, однажды Сухоруков запальчиво грянул кулаком по столешнице и в пьяном кураже и выпалил: «Ух! Дайте только мне волю. Всю Сибирь железом завалю». А эвон как дело-то обернулось. Жаль. Крепкий мужик был. Ему б хозяином на заводе быть, а не запьянюге Патюкову».

Почётную делегацию с хлебом и солью минусинского городничего Степанов не принял. Сослался на дорожную усталость. Зато велел предупредить о раннем отъезде окружного начальника Родичева. Едва рассвело, Степанов выхватил из дома заспанного Михаила Фёдоровича, и четырёхместный возок заскользил узкими полозьями по заснеженному тракту к Малой Ирбе.

Спутники ехали в дремотном, тягостном молчании. Родичев, в щегольской чуйке из дорогого сукна, напряжённо пощипывал тонкими пальцами кончик жидкого усика и от скуки монотонно постукивал лёгкой можжевеловой тростью по старому ковру на днище экипажа. «Нервы, однако», – подумал Степанов и, запахнув полы енотовой шубы, уткнулся носом в соболий воротник. Поглубже надвинул на лоб шапку-«боярку», пригрелся и задремал под равномерную качку повозки. Вскоре в нагретом дыханием попутчиков кузове стало душно. Берг-инспектор Черемных расстегнул костяные пуговицы синей, на тёплом подкладе, суконной «сибирки». Снял картуз с большим лакированным козырьком, отёр кулаком вспотевший лоб и упёрся задумчивым взглядом в небольшое окошко, рассеянно обозревая придорожные пейзажи.

Блеклое солнце неохотно изредка ныряло в редкие комки унылых облаков и вновь равнодушно выглядывало. Вдоль тракта бугрились холмы, с которых порывы степного ветра выдули тонкий покров снега и обнажили ржавые проплешины старой травы. Вздымались к небу скальники, похожие на древних праящеров. Их оголённые бока усыпали «бородавки» каменистых осыпей. Вдоль сгорбленных