Сказания о руде ирбинской - Надежда Афанасьевна Кравченко

и приставам было отправлено, как и полагается, письменное описание «беглеца», а местных выборных в сёлах обязали вести негласное наблюдение за появлением чужаков в окрестностях своих поселений. На этом уголовное дело о «дезертире» безнадёжно заглохло. Но не знали начальники, не догадывались сослуживцы, что молодой солдатик не просто пропал…

…Остановился он возле кедрового выворотня. Только задрал полы шинели, расстегнул брючный ремень, как почувствовал, что под его сапогами громко затрещали мёрзлые ветки лапника, а он сам проваливается в глубину сугроба. Вдруг рядом с оторопевшим конвоиром зашевелился другой сугроб, а затем у ног взметнулся столб рыхлого снега. Перепуганная внезапным шумом медведица, уже было впавшая в зимнюю спячку, проснулась, выскочила из берлоги и бросилась наутёк, оставив лончака-приёмыша на произвол судьбы. Когда в чуткие ноздри молодого зверя остро и так близко шибанула струя ненавистных запахов кислой шерсти, железа и ружейного масла, он вздыбил жёсткую шерсть на загривке, прижал уши к башке, зарычал утробно и грозно клацнул клыками. Солдатик пронзительно завопил. Трясущимися руками он ткнул дулом винтовки в бок молодого медведя. Но выстрелить не успел. Разъярённый зверь вскочил на дыбы и одним движением когтистой лапы содрал кожу с его головы. Вторым ударом разорвал живот, как ему казалось, «убийцы» родной матери. Разметал в щепки ружейный ствол, а затем злобно оторвал клыками безусую голову охранника. Сладкий вкус человечины ему пришёлся по вкусу. И он успокоился, начал медленно жевать добычу. На первое время «еды» хватило. Но заснуть на зиму неопытный лончак, второй раз потерявший матуху, уже не мог. И заголодал. Залютовал. Вышел на охоту. На человека. Молодой шатун устраивал засады у тропы, выслеживая почему-то солдат. И только солдат. Стоило беспечному конвоиру отстать от колонны или отойти в сторону по нужде, этот солдатик сразу бесшумно исчезал. В звоне кандалов, окриках и громком говоре солдат никто не слышал ни медвежьего рыка, ни человечьего крика…

Федот затушил цигарку и ехидно продолжил:

– А по руднику пошло поверье о медведе-людоеде, неведомом заступнике каторжан. Мол, ежели «обидит» бесправного арестанта зуботычиной караульный или конвоир, жди расплаты от неведомой силы.

– А чё, Федот? – среагировал по-своему на рассказ Ванька. – По ходу, мы тоже в берлоге. Бузуй мне брат. Так что есть я буду тебя.

Надзиратель напрягся и схватился за винтовку. А Сиверцев рассмеялся от души и вдруг сник, жалобно всхлипнул, закрыл лицо ладонями, и плечи его затряслись в беззвучном плаче. Тихон с жалостью посмотрел на Ваньку, подтянул его цепи к себе, прижал дрожащее тело к груди и, как маленького, погладил по головке:

– Ничего, Ваньша, потерпи малость. Всё образуется, братка.

Глава третья

Служебный переполох

На этих же днях все высокие должностные лица Енисейской губернии тихо вздрогнули. До них докатились слухи о ревизии губернатором присутственных мест города Ачинска. Он нагрянул туда без оповещения, а потом учинил градоначальнику и его чиновничьему окружению форменный разнос.

– Чёрт знает что! – гремел Степанов, вперив серые глаза в испуганное лицо ачинского городничего. – Вы продажны до мозга костей! Ищете должностей для поправления своего благосостояния, а не для честного служения Отечеству. Корыстолюбие ваше дошло до такой степени, что бескорыстное служение уже именуете глупостью. В чьём кармане подати, собираемые с крестьян? Мерза-а-вцы!

Надо ли говорить, что ачинский городничий покинул насиженное место с нелестной записью в должностном формуляре: «К продолжению служебной карьеры не способен, так как арестован за лихоимство и недочёт казённых денег. От занимаемой должности отрешён».

И началось… Весь чиновный люд того же Минусинска напрягся в ожидании внезапных проверок. Писарь Балкин и дворянский заседатель Земского суда Василий Яковлевич Терентьев безвылазно корпели над документацией, подчищая огрехи делопроизводства. Чиновники наводили лоск в присутственных местах. Городничий и казначей прятали концы денежных прегрешений в мутную воду казённой отчётности. Бенский послал тайное извещение и управляющему Ирбинского завода: «Будь готов! По некоторым сведениям, из-за волнений на заводе в Малую Ирбу с проверкой скоро явится следственная инспекция губернской Казённой палаты. Инспекция якобы преследует благую цель: разобраться в причинах беспорядков и «учинить выправку» положения на мятежном руднике. Возглавляет ревизию сам Енисейский губернатор Степанов».

Бенский счёл нужным умолчать о том, что об этом его уведомил окружной начальник Родичев. А тот своевременно получил данное предупреждение от красноярских покровителей из канцелярии Енисейского губернатора. Так докатилось и до Малой Ирбы. У Сухорукова сердце в груди перевернулось. Теперь управляющий заводом не сидел в конторе. Он целыми днями мотался по руднику, чтобы предусмотреть неуправку в штольне иль на заводе, пресечь нерадивость работников и замести следы даже самых мелких злоупотреблений. А для личной сохранности теперь носил с собой сыромятную плётку с вплетённым железным шариком на конце, а за поясом заряженный пистолет.

Вот и в этот день он с утра пришёл на завод. Работы шли обычным порядком. С лязгом открывались заслонки горнил, изрыгая чёрные клубы сажи. Взметался к потолку огневой столб металлических искр. Чёрные от копоти пудловщики бесстрашно ныряли в адово пекло и железными клещами выхватывали из огненной геенны шероховатые, с белыми крупинками болванки. Поднатужась, пудловщики швыряли их в железные фургоны. Другие «чертяки», обливаясь потом, тащили повозки с горячим грузом к паровым молотам. Как огненный змий шипел и изгибался меж быстро вращающихся валков прокатного стана раскалённый добела ком железа. Сверкая белками глаз, косматые «черти»-прокатчики напряжённо следили за ковалком. Сплюснутый валками пласт гнулся под собственной тяжестью, но его тут же ловко подхватывали крюками, чтобы вновь безжалостно впихнуть под жом механизма. Металл гнули и давили до тех пор, пока он в мучительных корчах не превращался в покорный, длинный прогон.

Сухоруков озабоченно рыскал из одного дымного цеха в другой. Он лихорадочно ругался и грозил мастерам, задёрганным мелочными придирками. Всё выводило управленца из себя. Всё не так. Всё ему было не по нутру. Двое каталей, хрипя и упираясь грязными ладонями в округлый бок чана, медленно толкали «козу» вверх по деревянному настилу – к пылающему жерлу колошника. Серая окалина хрустела и крошилась под подошвами грубых башмаков. «Слишком долго. Слишком медленно. Без усердия», – раздражённо отмечал управляющий. Он подскочил к ним и с ожесточением, наотмашь, хлестанул сыромятной плетью по лоснящейся от пота спине. В стороны полетели ошмётья тёмной кожи. Струёй брызнула кровь. Вплетённый железный шарик с хрустом раздробил острые позвонки. Катальщик дёрнулся, оступился, выпустил край тяжёлого чана и сорвался с наклонных сходней вниз. Чугунная «коза», доверху гружённая рудой, покатилась и подмяла второго работягу. Затем с грохотом скатилась вниз и опрокинулась. Чёрная, с серебристым отливом, руда рассыпалась.