Сказания о руде ирбинской - Надежда Афанасьевна Кравченко

спутники невольно поразились тому, насколько ветхими были жилища рабочих. Дома из почерневших брёвен кособочились на сваях, вбитых в мёрзлую болотину. Бревенчатые стены от постоянной сырости покрылись пятнами зелёной плесени. Щелястые доски крыш отрухлявели. Всё указывало на глубокое равнодушие заводчиков к нуждам каторжан и работного люда. Зато толсты и крепки были крепостные бастионы с высокими сторожевыми башнями. Прочны корпуса завода. А посреди острога, в заботе о духовном призоре поселенщиков, блистала золочёным пятиглавием величавая шатровая церковь.

Бухнул надтреснутым жестяным звоном большой колокол на звоннице, возвещая жителям Малой Ирбы о прибытии важных начальников. Надежда крылатой птицей впорхнула в ветхие избы, казённые квартиры, заводские корпуса. Ревизоры вместе с Сухоруковым в первую очередь пошли инспектировать заводские цеха и прилегающие к ним хозяйственные постройки. Низкорослый Артемий, отдуваясь, грузно шагал рядом с енисейским столоначальником. Горный инженер Олег Эрдман предупредительно-суетливо направлял движение ревизионной комиссии в нужное место. «Недруги» в этот судьбоносный для обоих день заключили негласный союз. Не до разногласий. На кону в равной степени стояла карьера обоих. С территории предприятия они вошли в одно из помещений железоделательного завода.

Цех завода деловито гремел. Мастера подгоняли заглядывавших на дотошную депутацию подмастерьев. Проверяющие переходили из одного цеха в другой. Смены рабочих беспрерывно работали. Руда исправно выплавлялась в чугун. Чугун – в железо. Степанов, ожидавший полного развала и остановки производства, помягчел взглядом. Настроение енисейского губернатора улучшилось. В штольню инспектора спускаться не стали. Решили, раз идут бесперебойные плавки железа, значит руда добывается в изрядном количестве. У горного инженера точно огромная каменюга свалилась с души. Он облегчённо перевёл дыхание и глянул на управляющего, чья напряжённая грузная фигура тоже несколько расслабилась.

Вместо штольни губернатор потребовал показать припасной амбар. Эрдман снова взбодрился. В нём невольно проснулся молодой честолюбец, который всё же втайне надеялся на крах служебной карьеры Сухорукова, чьё место мечтал занять. Но не тут-то было. Полки и даже дощатые настилы на земельном полу сарая к удовлетворению ревизоров были завалены кулями муки и круп. Эрдман разочарованно скис, но всё же иронично прищурился и язвительно скривил губы: «Знаем, знаем, откуда продовольствие. Сам негласно езживал по вашему распоряжению по деревням торговать скобяными изделиями и чугунными печными дверцами». Но Артемий, догадавшись о чувствах молодчика по его насмешливому взгляду, злорадно ухмыльнулся: «Шиш тебе! Молоко ещё на губах не обсохло ущучить стреляного воробья. Из своего кармана проплачено».

Эту дуэльную перестрелку глаз заметил только Кондратий Черемных. Он лукаво переглянулся с довольным Артемием Сухоруковым и спрятал понимающую усмешку в смоляные усы.

– Теперь я хотел бы взглянуть, как содержатся каторжане, – собрал остатки строгости губернатор.

– Милости просим, господа, – вновь насторожился управляющий заводом, удивлённый проявлением столь необычной заботы о преступниках.

Каторжане в это время работали в штольне, и бараки были пусты. Сухоруков животом оттеснил горного инженера от Степанова и перенаправил делегацию к бараку, где недавно настелили полы и ошпарили стены крутым кипятком. Болотное зловонье и застойный смрад грязного тряпья и немытых тел выкурили тлеющими веточками можжевельника. Теперь у дверей пустого здания стоял и преданно ел глазами Сухорукова вытянувшийся во фрунт лейтенант-артиллерист Лев Дураков. Он с готовностью распахнул двери барака перед инспекцией.

Глазам проверяющих предстал неприхотливый быт ссыльных. Помещение хоть и сумрачное, но тщательно вычищенное. На свежем бревенчатом настиле ряды нар из расколотых пополам брёвен. На нарах аккуратно подвёрнутые шерстяные одеяла. На одинаково серых покрывалах взбитые холщовые подушки. Ничего лишнего: ни брошенного на спальные места тряпья, которым раньше укрывались каторжане, ни развешанных на верёвках сырых арестантских лохмотьев, ни прелых котов в углу барака.

Берг-говерн Черемных удивлённо приподнял бровь, а окружной начальник привередливо сморщился от остатков застойного запашка. Но губернатор, в юности побывавший в адъютантах при штабе Суворова, придираться не стал: «Всё по-военному просто, по-солдатски сурово, но опрятно». Он одобрительно похлопал командира острожного караула по плечу, но одно замечание всё-таки сделал:

– Бараки надо утеплить двойным тёсом. И печки железные поставить. Не Италия, чай. Сибирь.

– Так точно. Будет исполнено, ваше превосходительство.

Из-за дощатой перегородки, где располагалась арестантская поварня, потянуло сытным запахом варева. Проголодавшийся Родичев невольно сглотнул слюну. Приметливый Сухоруков начал тотчас навязчиво приглашать гостей к себе в дом:

– Милости прошу, почтенные, ко мне. Трапеза, конечно, без столичных изысков. Но, как говорится, от души…

Артемий расплылся в гостеприимной улыбке так, что она растеклась по всей его одутловатой физиономии. Черемных хорошо помнил крепкое, настоянное на кедровом орехе, «хлебное вино» и, не колеблясь, поддержал давнего знакомца. Но губернатор воспротивился. Он опасался, что домашняя обстановка и панибратское застолье расхолодят его взыскательную требовательность. К тому же его вдохновлял наглядный пример гениального полководца Суворова. Его кумир считал, что настоящий полководец спит на соломе и ест из одного котелка с солдатами. А Степанов стремился быть заботливым отцом-губернатором суровой Сибири. Он показательно похлопал себя по урчащему животу, заговорщицки подмигнул Родичеву и распорядился:

– Ну-ка, Артемий Захарыч, попотчуй нас арестантской баландой.

И первым прошёл в поварню. Скинул шубу на руки главному инженеру. И на груди белоснежного мундира запламенела эмалью наградная звезда с белым орлом. Двуглавая царь-птица, гордо увенчанная багряно-золотой короной с алмазными вкраплениями, тяжело свисала на тёмно-синей ленте с крепкой шеи сановника.

Ряженый под каторжанина солдат-кашевар вытянулся во фрунт, но заметил, как свирепо вздыбились залихватские усы командира отделения. Лев Дураков, бешено вращая глазами, из-за спины показывал кулак служивому простодыре. Рядовой смекнул и принял развязную позу, опершись о край жестяного бака локтем. Кондратий Черемных отвернул лицо от Родичева, едва сдерживая улыбку. Берг-говерна позабавили простодушие пристрастно строгого губернатора и недогадливость минусинского окружного начальника.

– Ну-ка, братец, – присел на скамью Александр Петрович, – налей до краёв, а то я шибко оголодал. Прошу отведать, господа ревизоры.

«Кашевар» шустро погрузил черпак в наваристую, со смальцем и свиными шкварками, перловую жижу и щедро налил «баланды» в миски. Вдруг с потолка, прямо в посудину Степанова, сиганул клоп. Даже не клоп, а целый клопище, ветеран-кровосос арестантских кровей, извернувшийся выжить после ошпаривания стен крутым кипятком. Сухоруков побагровел, а Лев Дураков обмер. Инженер Эрдман ехидно хмыкнул. Но губернатор невозмутимо подцепил ложкой клопа и выбросил на пол. Отшутился:

– Не всё в рот, что око видит.

А затем начал хлебать варево. Не побрезговал. Кондратий тоже по-хозяйски прочно уселся на скамье. Подтянул к себе миску и начал с аппетитом изрядно проголодавшегося человека уписывать хлёбово. Родичев сначала тщательно протёр батистовым носовым платком ложку, а затем брезгливо погрузил её в навар жижи. А за ними и остальные уселись за длинный деревянный стол. Учтиво отобедали.

После обеда сытый