Сказания о руде ирбинской - Надежда Афанасьевна Кравченко

Лейтенант удовлетворённо кивнул. Скрипнув кожей портупеи, молодецки щёлкнул рукоятью шашки о металлическое устье ножен. Лихо крутанул пальцами правой руки и без того закрученный ус. Низко склонился к пленнику и издевательски подёргал за спутанные пряди волнистой бороды:

– Ну что, Божий помазанник, сомлел? Поменьше надо было разевать орало. Теперь бунтарные речи будешь рыбам изъявлять.

Горностаев заворочался на земле, пытаясь языком вытолкнуть кляп.

Лев Дураков сделал вид, что глубоко задумался. Затем шлёпнул себя ладонью по низкому лбу, словно что-то припомнив:

– Ах да! Ты, поди, напоследок помолиться хочешь? Лоб двуперстно окрестить?

Он за грудки поднял раскольника и поставил на ноги. Заглянул в глубь колких глаз и ядовито спросил:

– Поди, боязно праведнику без причащения, как поганцу-нехристю, подыхать? А?

Горностаев нахмурил вислые брови и сквозь кляп что-то гневно прохрипел.

– Не обессудь, страстотерпец, раскляпить рот не могу. Завопишь. А мне твой хай ни к чему. Не скорбей, варначий печальник, – продолжал издеваться бравый лейтенант-артиллерист. – Я, так и быть, за тебя утром свечу за упокой поставлю. А может, и нет. Посмотрю, как смертушку примешь. С трепетом, аль нет? Не взробнешь – заслужил. Поставлю. А нет – черти на том свете примут. А теперь не взыщи. Пора.

Он кивнул конвойным:

– Пакуй его, братцы, в куль. Камней потяжельше положите, чтоб не всплыл ненароком. А не то будет шествовать по здешнему «морю-окияну», аки Христос Спаситель, да ссыльных баламутить.

Служивые засунули Лазаря вниз ногами в рогожный мешок. Накидали туда булыжников.

– Тебя как? С головой укрыть, чтоб не боязно было? – с хлопотливой заботливостью спросил старовера один из конвойных. Горностаев отрицательно мотнул головой. Конвойный стянул верёвку на мешке под шеей раскольника. Оставил воздуха на пару прощальных глотков. Лазарь в последний раз поднял печальные глаза к чёрному небу. Глубоко вдохнул в себя свежий ночной хиусок. Кованой подошвой сапога лейтенант толкнул старовера в спину. Громко всплеснула рябь пруда, и беспокойные круги разошлись по воде. Где-то в пихтовой пади Железной горы резко вскрикнула кедровка. Зловеще ухнул бессонный филин. Командир острожного караула приказал конвоирам:

– О содеянном забудьте, коли не хотите впредь каторжанской баланды хлебать. Остальное не вашего ума дело.

Утром надзиратель принёс в колодничью избу баланду на двоих. Тихон обеспокоенно спросил:

– Федот, почто не ведёшь назад Лазаря? Забили, что ли, вусмерть?

– Рыб кормит ваш Лазарь. Угомонил Сухоруков говоруна, – не счёл нужным скрывать Глазырин и мрачно добавил: – Жрите. Скоро и ваш черёд подойдёт.

Надзиратель ткнул пальцем в сторону карманника:

– Ничаво, ничаво. Не сёдня-завтра отшуткуешься, потешник.

Ванька вопросительно глянул на Тихона, а тот пристально вперился в тусклые глаза надсмотрщика. И, увидев в них злорадные огоньки, грустно подумал: «Не брешет, старый пёс. Надо готовиться к казни».

Перед уходом Федот Глазырин, немного поколебавшись, всё-таки смилостивился, оставил арестантам каганец. Попрощавшись, неожиданно тихо прикрыл за собой дверь. Бекетов посмотрел ему вслед, сдвинул широкие брови к переносице и процедил сквозь стиснутые зубы:

– Ишь, напужал! Чёрта с два! Я без бою не дамся.

Мгновенно возмутился и Ванька Сиверцев. Вскочил с места и заметался по тесной коморке, лихорадочно царапая ногтями плотно забитый мох между пазами брёвен. Выдернув несколько клочков, он в исступлении стукнул кулаком по полу. Потом замер и приник ухом к настилу. Поднял вспыхнувшие безумной надеждой глаза на Бекетова, смятенно пробормотал:

– Никак там кабур?[384] Гулом отдаёт, как из пустой бочки.

Тихон с сомнением посмотрел на Ваньку, покачал головой. Он даже предположить себе не мог, насколько близок к истине был горячечный бред карманника. За стеной, вплотную примыкающей к заводской конторе, действительно находился спасительный потайной лаз Сухорукова. А Сиверцев, до упора натягивая цепь от бревенчатой стены, продолжал ползать по полу. Он лихорадочно бил кулаками по тесинам. Узнику казалось, что из-под каждой половицы ему сдержанным гулом отвечает пустота. Карманник с одурелой поспешностью засунул пальцы в щель между двух половиц, но они были накрепко приколочены к лагам. Ванька взвыл от отчаяния. Тихон поднял его с пола, крепко встряхнул за щуплые плечи, успокоил:

– Устрафи тя![385] Харэ сопли жевать. Наберись духу. Помирать надо неустрашимо. А коль хочешь жить, бейся насмерть.

Ванька выскользнул из рук Тихона, сел на пол, обхватил руками голову: «Вот так просто взять и умереть? Алё-малё, не я буду, если не придумаю, как отсюда ноги сделать…»

Глава шестая

Клинок возмездия

Пётр Сыч допоздна засиделся за пьяным застольем у Артемия Сухорукова. Управленец щедро проставлялся магарычом за оказанную казаками подмогу, и приятели отмечали сие весьма прочувствованно. Даже прослезились. Экономка управляющего, Лизка Жирёха, прилежно угождала закадычникам. Ходила по дому хозяйкой – важно, степенно, плавно. Синие глаза зазывно маслились, а сочные «клюквины» губ маняще улыбались. Пётр Сыч даже смущённо крякнул, когда она развязно присела на колени Сухорукова и бесстыдно полуобняла мясистую шею управляющего. Вызывающе посмотрела на гостя и звонко чокнулась с хозяином крохотным лафитничком. Пётр стыдливо зарделся. Он шибко чтил жену управляющего, Ефросинью Степановну, за приятное обхождение, радушную улыбчивость и обиходную заботливость о семействе. Казак укоризненно скосил глаза в сторону приятеля. Артемий хмыкнул и всем подлил самогону в посудинки. Хоть не по нутру было седому Петру столованье с нахалкой, а стерпел: «Моё дело – сторона. Сами, чай, разберутся». Но ночевать в доме, сколь ни удерживал его Артемий, отказался наотрез: «Ну его! От греха подальше. На опочив до казармы доплетусь поди-ка».

Шатаясь, побрёл по тёмной улице. Дойдя до угла, сильно покачнулся и ухватился руками за заплот. Ущербная луна высеребрила поникшие усы и безобразный опоясывающий ухо рубец. Собравшись с силами, казак оттолкнулся от заборины и скомандовал себе:

– Шагом арш! Ать-два! Ать-два, левой! Песню запевай!

Старческим дребезжащим голосом затянул казацкую удалую и, как ему показалось, браво домаршировал… до заводской конторы:

– Э-э, да я никак заблукался. А где казарма?

Он огляделся, увидел рядом перекладину коновязи, к которой был привязан его Гнедко. Рядом стояли чьи-то дровни с копёшкой сена. Гнедко упорно тянул шею и выщипывал из стожка душистые клочки сухой травы. Учуяв хозяина, он тихо заржал. Сыч, спотыкаясь, добрёл до коня. Обнял за лоснящуюся шею, пьяно чмокнул в морду. Гнедко фыркнул от перегара и отпрянул. Сыч виновато забормотал:

– Ты не серчай, Гнедко. Так быват. На то ж причина дюже серьёзная.

Сильно качнувшись, вцепился в коновязь, постоял в раздумье:

– Вишь, как опой в ноги-то спустился. Ишо хужей спьяну заблукаю.

Пожалуй, останусь-ка я с тобой.

Он подошёл к широким дровням. Нашарил свёрнутую войлочную кошму