Сказания о руде ирбинской - Надежда Афанасьевна Кравченко

глядя в глаза Зиновию, сунула батистовый узелок в волосатую лапу корыстолюбцу. Ноздря оживился. Суетливо нагнулся, поднатужился, с трудом поднял труп с пола и переложил на нижнюю полку, прилаженную к коряво-бревенчатой стене сруба. Затем вытащил из кармана тряпицу, подвязал обвисший подбородок мертвеца и заверил девицу:

– Всё образую, любезнейшая Антонина Артемьевна, в лучшем виде. И обмою благодетеля. И обряжу. И в гробок, как родного, уложу.

– Зиновий Еремеевич, – девица всхлипнула, промокнула глаза и робко-вопросительно посмотрела на лекаря, – скажите, как там Андрей Гущин?

– Не оклемался ишо.

Антонина неловко помялась и тихо спросила:

– Могу ли я его попроведать?

Ноздря важно приосанился:

– А кто он вам? У меня вить строго. Не забалуешь. Тока родичи могут навещать.

– Я… – Тоня запнулась, смущённо порозовела, но решительно расправила плечики, вздёрнула острый подбородок и с вызовом выпалила: – Невеста.

– Ну, тогды хуть щас! – смилостивился лекарь и сделал любезно рукой приглашающий жест. – Прошу вас проследовать, Антонина Артемьевна, так сказать, в медицинское заведение.

То, что Ноздря гордо именовал «медицинским заведением», представляло собой ветхий дом вблизи смрадной навозной ямы. В одной из комнат была кухня, в другой – «андулятория» Зиновия, в третьей, самой большой, «приёмный покой» с четырьмя кроватями. Сырые брёвна стен палаты намертво впитали в себя промозглость поздней осени и холод наступившей зимы. На одной из кроватей, вытянувшись и закрыв глаза, стонал катальщик с раздробленными сухоруковской плетью позвонками. На другой приветливо щерился гнилозубый сифилитик с проваленным носом. Он терпеливо копался в своих грязных обносках и давил длинными ногтями вшей. На третьей метался в лихорадочном бреду чахоточный ссыльнопоселенец. Под его кроватью по щенячьи скулил и прятался от назойливых докучников сумасшедший конвоир. На четвёртой, угловой, сидел, скорчившись под тонким шерстяным одеялом, унтер-офицер Андрей Гущин. Молодой человек в буром халате и серых кальсонах трясся и безразлично смотрел в слюдяное оконце. Он даже не обернулся на звук громко хлопнувшей входной двери. Остальные больные лежали без постелей, прямо на грязном полу. Девушка дрогнула от увиденного, подошла к юноше, тихо позвала:

– Андрюша.

Гущин резко повернул исхудавшее лицо, столкнулся с любящим ясным взглядом девушки и ещё сильнее затрясся. Он в ужасе замахал ладонями и замычал невнятно, но отрицательно:

– Ы-ы-ы! У-ы-ы! Нез-зз-зя т-т-тебе!

Антонина опустилась на колени, поймала трясущиеся ладони, прижала их к прохладным розовым щекам и наконец-то дала волю слезам. Она плакала, а он, судорожно дёргая головой, всё «некал» и улыбался, «некал» и улыбался… Но вот девушка решительно поднялась, вытерла слёзы, поправила выбившиеся из-под шали волосы и, глядя Андрею в умоляющие глаза, твёрдо сказала:

– Потерпи ещё немного. Я за тобой приду.

Гущин, не веря, страдальчески заморгал глазами, но она повторила:

– Приду. Жди. Скоро.

Выйдя из палаты, заглянула в кабинет Ноздри:

– Зиновий Еремеевич, можно я заберу жениха с собой?

Лекарь закурил махорочную цигарку, выпустил из волосатых ноздрей густые, вонючие клубы:

– Я-то што… С полным моим удовольствием. У меня местов в гошпитале не избыток. А тут вроде не контуженный, не ранетый, а койку занимат.

Он прищурился от едучего махорочного дыма и осуждающе покачал головой:

– Папенька бы вашу девью блажь не одобрил. Я тож по-отцовски вот што скажу. Здря ты, дева, взамужье за него собралась. Ибо… – эскулап многозначительно воздел вверх узловатый прокуренный палец, – дрожательный паралич, знаете ли, болесть нервенная. Медициной пока неодолимая. А жисть-то, она штука дли-и-нная. Умаешься с увечным. Гущину место в богадельне.

И встретился с твёрдым, непреклонным взглядом. Безнадёжно махнул рукой:

– Впрочем, дело хозяйское. Не сетуй потом на судьбу.

В горьком раздумье бродила Антонина по гулким, пустым комнатам ирбинского родительского дома. Заботливого кормильца не стало. Взрослые заботы и тревоги разом обрушились на ещё неокрепшие девичьи плечи. Мать, придавленная горем, ушла в себя и безвольно сникла. Деньги лекарю девушка отдала все, а отца и увечного жениха надо было вывозить в Минусинск. Предстояли недешёвые похороны, лечение жениха. Да и оставшейся семье нужно было на что-то продолжать жить. Она остановилась, затихла, раздумывая, как ей быть дальше. Внезапно внимание девушки привлекло монотонное завывание где-то на кухне. Тоня прошла туда и увидела толстую бабу, соломенной копной осевшую на лавку возле большой русской печи. Раскачиваясь на скамье, она прерывисто вздыхала, всхлипывала и тягуче причитала:

– И на ково ты, поилец-кормилец мой, меня, горемычную, спокину-ул? Остаюсь я, горе-горькое, на сём свете одна-одинёшенька.

Девица в недоумении остановилась напротив. Баба заламывала пухлые руки и затяжно голосила:

– Што я стану делати, горемышн-а-ая? Без призре-е-ния, без сожи-и-тельства-а. Ох, зачем тебя, мово дролюшку, отняла зла могилу-у-ушка?

– Ты кто? – удивлённо спросила Антонина.

Лизка Жирёха промокнула зарёванные глаза концом яркого платка и, судорожно икая, трубно высморкалась в подол жёлтого фартука:

– Эк-к-ономка я, Арт-темия Зах-х-арыча. Из к-каторжных.

Повзрослевшим женским сердцем Тоня прозорливо догадалась о постыдной роли каторжанки при отце. Девушка вспыхнула, густо покраснела, гневно топнула ногой и резко захлопнула дверь на кухню. Её жёг невыносимый стыд. В потрясённой душе что-то оборвалось, треснуло, раскололось и наполнило сердце горечью. Но дочь управляющего собралась с силами, упрямо вздёрнула подбородок и поклялась в душе, что никогда и ни при каких обстоятельствах её беспомощная мать не узнает об ирбинской сожительнице папаши. Нервными шагами она вновь стала мерить паркетный пол зала. Упорно думала уже над тем, что нужно ей делать с посрамлённым родительским домом. Родовое гнездо внезапно стало постылым из-за присутствия в нём чужой толстой бабы. Помочь ни советом, ни делом было некому. И тут кто-то деликатно постучал в дверь.

Вошёл горный инженер Олег Дмитриевич Эрдман. Молодой человек снял фуражку, учтиво поздоровался и раскланялся. Смущённо кашлянул в кулак под вопросительным взглядом девушки, аккуратно пригладил ладонью и без того гладкий зачёс волос и начал щекотливый для себя разговор:

– Позвольте, дражайшая Антонина Артемьевна, выразить вам, так сказать, соболезнование… – Эрдман шаркнул высокими каблуками лаковых сапог и трепетно приложился к ручке.

Ручка дочери бывшего управленца не была хрупко-молочной, как лапка столичной кисейной барышни. Кисть девицы была крупноватой даже для уездной барышни и крепкой. А кожа – загорелой и шероховатой.

– Э…э…э, я, собственно, к вам по делу. Видите ли, поскольку Артемий Захарыч… – инженер несколько замялся в поисках нужных слов, – так скоропостижно и трагично оставил пост управляющего заводом… Я получил депешу от господина Патюкова. Он изволил просить меня временно взять в свои руки, так сказать, бразды правления.

Он остановился и с опаской заглянул в расстроенное лицо Антонины, ожидая всплеска истеричных рыданий и обмороков. Горный инженер даже машинально запустил руку в карман форменных брюк, нащупывая пальцами носовой платок. Но девица приняла это известие стойко,