Сказания о руде ирбинской - Надежда Афанасьевна Кравченко

Бекетов целыми днями рыскал на мохноногом заводском мерине, указывая удобные места для засек и скрытных дозоров. Прикидывал, рассчитывал, где и как лучше укреплять оборонные сооружения. У каждой заставы заблаговременно расставлял сменных караульных из шустроногого молодняка. Парни-караульщики дозорили, устроив себе скрытни-лежбища в густых зарослях молодого ельника. На последней заставе дневалили конные посыльные с осёдланными лошадьми – для извещенья на случай какой-либо опасности.

В эти дни Тихон ещё сильнее осунулся, щёки ввалились на обветренном лице. Короткая борода свалялась и походила на клок пожухлого мха на скальном плитняке скул. Но тёмные глаза смотрели на окружающих остро, пытливо. Бывший солдат, как никто другой, понимал, как трудно будет мятежникам выстоять против надвигающейся угрозы – хорошо вооружённых правительственных войск. И когда мужики-неверы незлобиво подшучивали над его упорством, Тихон понимал их душевное состояние, потому не злился, не ругался, а тоже отшучивался: «Нет обороны – заклюют и вороны». Он разбивал ополченцев на отряды, назначал командиров. Вооружались, кто чем мог. Мастеровые подбирали в заводских цехах тяжёлые железные ломы. Крестьяне вырубали рогатины, дубины. Каторжане запасались обушнями и кирками.

Как-то вечером, объезжая верхом караулы, Тихон увидел, как Санька Пугачёв муштровал свою команду на острожной площади. Беглый семинарист, видимо, подражая лейтенанту Льву Дуракову, свирепо вращал глазами, раздувал щёки и раскатисто горланил:

– Ша-агом ар-рш! Андрон, ты чаво? Каку холер-ру делашь-то? Я ж р-р-реку, анчихристов ты сын, др-рыгай левой!

– Оповеди тя леший! А я какой по-твоему? – огрызался поселенец. – Забодал уже, распоп горластый.

Работный люд, вразнобой размахивая руками, мешковато топтался в строю, но ощущал себя всё-таки настоящим воинским подразделением. Увидев верховода, Пугачёв вытянулся, выпятил грудь вперёд и дурашливо скомандовал:

– Один татарин в три шеренга-а, стано-о-вись!

Ополченцы, отдуваясь и вытирая вспотевшие лбы рукавами, неровно выстроились. Тихон сочувственно улыбнулся неуклюжим воякам и ободряюще пошутил:

– Да вы, робятушки, не в пример другим, совсем уж, я вижу, обсолдатились.

– А дули ты хумал! – хвастливо сматерился на похвальбу Пугачёв. – Не лаптем щти хлебам.

Он горделиво обернулся к кривому строю и с важной наставительностью заявил:

– А как инако-то? Воинску науку постигать – эт те не грязным пальцем пуп царапать.

– Ну-ну! «Искал обороны петух у вороны»… – невольно рассмеялся Бекетов. – Тока не переусердствуйте плац-то топтать. А лучше идите-ка, мужики, отдыхать. Спозаранку таких вот бравых воинов я непременно заставу охранять отправлю.

И, пришпорив коня, поскакал дальше проверять караульщиков-поселенцев в «земляном городке». У земляного рва пахло крепкой махоркой и сосновой хвоёй. Над ним витал сырой дух свежевскопанной земли и грязного снега. На верхушке кучи сидел и задумчиво курил цигарку заводской кузнец, слушая трёп Сашки Кузнецова и Афони Манрышина, что притулились спинами к покатому насыпному склону. Увидев в их руках винтовки, Бекетов удивился:

– Откуль винтари, робяты?

– Казачки «одолжили», – съехидничал Сашка Кузнецов, любовно огладил ладонью ствол и подмигнул парнишке: – Взаправду, Афоня?

Афоня кивнул, но взгляд стыдливо отвёл.

– А может, не одолжили? – взяв винтовку из рук Афони, прищурился на него Бекетов. Затем спешился, присел рядом и отчётливо припомнил, какая неприятная оказия прошедшим летом вышла с приехавшими на рудник казаками.

Тогда Сухоруков обострившейся чуйкой матёрого управленца ощутил возрастающее недовольство ссыльнопоселенцев и каторжан. С каждой новой задержкой выплаты оно всё больше накалялось. Опасность взрыва негодования заводчан становилась всё очевиднее. И управляющий загодя выпросил у Бенского городовых казаков для укрепления охраны. Минусинский городничий отправил в подмогу небольшой отрядик из десятка казаков. Отряд-то был небольшим, а скандал вышел грандиозным. На весь уезд прогремела позорная драка наезжих казачков с ирбинскими рабочими.

Казачки прибыли. Да толку-то! Те ещё оказались вояки! Три дня они без продыху бражничали в заводском кабаке. Затем начали шляться по руднику в непотребном виде и буянить, цепляясь к каждому прохожему. Потом вдруг хватились пропажи двух винтовок. В покраже обвинили ссыльнопоселенцев. Под особое подозрение тогда попали забубённый гуляка штейгер Сашка Кузнецов и нерадивый лекарский ученик Афонька Манрышин, которые в то самое время ошивались в питейном доме. Кузнецов глотал слюни, глядя на изобилие зелёных самогонных бутылей. Афонька зарился на щедроты застолья. Оба надеялись на дармовщину. Но им так ничего и не отломилось. Разочарованию не было предела. И потому они, когда уходили, то, якобы от обиды, прихватили незаметно с собой безнадзорно прислонённые к стене ружья.

Казаки, одумавшись, обвинили в краже именно их. Погрозились дать хорошей взбучки и пошли шатаясь к избе штейгера. В окна полетели кирпичи. На шум сбежались соседи – рудничный народец. Сашка Кузнецов вовсю божился, что они с Афоней те ружья и пальцем не трогали. Вступились «за своих» и ссыльнопоселенцы:

– Вы, мужики, с такой запоины ружжа проворонили али сами утопили в Ирбе. А наших виноватите.

Служивые спесиво выпятили груди, загорланили:

– Мужики – в вонючих онучах и лаптях. А казаки – штаны в лампасах и грудь в крестах.

– Грудь в крестах – голова в кустах, – смеялись поселенцы.

– Брешете, хамы сиволапые! У вас, ссыльных, всё, что плохо лежит, прилипат к лапам. Не выдадите добром винтари, получите по мусалам.

– Во-она как! – озлились рудничные. – Что ж! Кулаками махать и мы умеем. За нами не заржавеет!

– Ворьё каторжное!

– Гураны[402] винторогие!

– Варначьё голопупое!

– Псы чепные!

Слово за слово, и перепалка ссыльных с пьяными казаками переросла в скверный мат-перемат и свирепый мордобой. Короче, пришлось Сухорукову отправлять своих солдат, чтобы разнять нещадно хвоставшихся драчунов. Поселенцев разогнали по домам, а казачков Сухоруков отправил обратно в Минусинск, от греха подальше. С тем и отбыли лихие рубаки: зубов недочёт, морды битые, мундиры рваные, винтовок – недостача…

– Значится, это вы у них оружье приговорили? – утвердился в догадке Бекетов и мотнул недовольно головой в сторону Афоньки: – Раненько к ручонкам у тебя, шкодник, начало прилипать.

Подросток шмыгнул курносым носом:

– А я, дядь Тихон, хочу с вами в обороне быть, – пылко заявил он и попытался схитрить: – Я потому и ружжо у казаков тиснул.

– Э-э, паря, гвозди мне не забивай. Тиснул ты его допрежь смуты. Мать-то, поди, не знает о таких делах? Надо ей сказать, чтоб всыпала те ума в задние ворота.

Голубые глаза парнишки тут же налились крупными слезами:

– Не говори, дядька Тихон. Я больше не буду.

– Ну, тогда задари винтарь хуть кузнецу. Вишь, мужик с одной балдой в бой с недругом идти собрался.

Афонька намертво вцепился в приклад ружья:

– А я? Не дам! Моё ружжо!

– А у тебя друго важно дело будет.

Бекетов положил тяжёлую ладонь на щуплое плечо парнишки и доверительно сказал:

– Нет у меня