Сказания о руде ирбинской - Надежда Афанасьевна Кравченко

Афоня просиял:

– Да я больше Зиновия знаю. Меня моя бабка Федотья из Луказского травами пользовать хворых крепко выучила.

– Вот и лады. А теперя дуй домой. Ночь на дворе. Мамка, поди, тебя уж хватилась.

Парнишка шустро крутанулся в сторону посёлка и, засунув руки в карманы, весело насвистывая, отправился домой. Бекетов с тихой улыбкой посмотрел ему вслед, вздохнул и задумчиво пробормотал:

– Эх ты, ребятишка, сиську теребишка. Твоих соплей нам тока в смертной битве не хватало. А не дай боже подстрелят? Мамка обревётся. Как в глаза-то смотреть ей буду?

Протягивая винтовку кузнецу, с упрёком проворчал:

– Изнохрати вас, орда треклятая. Ни в чём чуру не знаете. Взяли и ружья расколотили, недогады. Пушки-то тож разбили. Как бы щас это всё сгодилось. Да и я-то ворона…

На следующий день он отправил Якова Шилова, Ваньку Сиверцева и нескольких поселенцев по приписным деревням:

– Потолкуй с приписными сердешно, по-свойски, – наставлял он Якова. – А ты, Ваньша, писульку мою почитай. Надо нам заручиться их подмогой. Хуть заранее упредят, когда войска к Малой Ирбе двинутся.

И ещё строго-настрого ему наказал:

– Поглядывай, послухивай. На чужое добро не замаргивайся. Воровских обид не чини. Не зли желопупов. Нам теперича с имя крепко брататься надобно.

Прибыв в Детлово, посланники сразу же направили коней к избе старосты. На стук из высоких арочных ворот вышел плотный горбоносый мужик. Его снулые глаза на бородавчатом лице даже близко не выразили никакого любопытства.

Яков Шилов спешился с заезженной заводской каурки, с достоинством поклонился:

– Здорово живёшь, староста.

– Здоровее видали, – неприветливо буркнул тот, насторожённо разглядывая разношёрстную компанию. Одни всадники – в обшарпанных рыжих азямах – сидели в сёдлах мешковато, но плотно. Другие – в драных сермяжных кафтанах – неловко вихлялись в сёдлах. Носки морщенных поршей туго упирались в стремена. Но все одинаково дерзко сверлили взглядом осанистого мужика.

– Откель вы?

– С Малой Ирбы, мил человек.

– Эт, хде каторжные шибко заколготились?

– Оттудова, – подтвердил Шилов и дружелюбно улыбнулся.

– Так это вы восстанщики, чё ли?

– Мы, – бесхитростно признался Яков и ласково огладил мягким взглядом круглое лицо старосты. Тот неприязненно процедил сквозь зубы:

– Чё надо?

– Сзывай сход, староста. Толковать с миром будем, – просительно произнёс Шилов и снова улыбнулся необходительному чалдону.

Староста скользнул небрежным взглядом по торчащим из-под порточных краёв каторжанским обувкам, стянутым обрывками сыромятных ремешков:

– Много бездомовья по дорогам шастает. Для всякой бродяжни сходов не насобираешься.

– У нас, штоб не было раздора меж нами и вами, грамотка с извещеньем от заголовщика имеется, – уже натянуто улыбаясь, уговаривал Яков Шилов несговорчивого мужика. Он вытащил из-за пазухи свёрнутый лист и сунул его под горбатый нос. Староста принял из рук приписного свиток грубой бумаги, развернул, мельком глянул на ровные строчки, выведенные каллиграфическим почерком. Венчал рукопись оттиск заводской печати, которой ушлый карманник для солидности украсил послание. Староста разглядел печать и сразу же преисполнился почтительности: «Эт вам не хухры-мухры, а настоящий документ». Но, на всякий случай, заискивающе переспросил:

– Так вы энту евонную цыдульку прочесть с ходу хотите?

– Энту, – подтвердил посланец и облегчённо перевёл спёртое раздражением дыхание.

Слух о прибытии гонцов из мятежного рудника стремительно облетел дворы поселян. Детловцы сбежались быстро. Торопким шагом притопали кряжистые мужики и сразу же завернули по длинной и толстой «козьей ножке». Табачники негромко переговаривались меж собой и безостановочно коптили едучей махрой низкий, тёмный потолок избы-сходни. Бросив кухонные хлопоты, прибежали бабы-стрекотуньи. Прицепилась к их подолам и любопытная детвора. Этим хотелось одного – поглазеть и похвастать перед остальной уличной ребятней, что видели «страшенных восстанщиков». Последними, опираясь на батоги, приковыляли старцы. Вскоре сходня до отказа была набита поселянами. И мужики выпроводили ребятню на улицу, чтоб зря не занимали места.

Яков Шилов выступил из сумрачного избяного угла, вежливо поклонился поселянам. Смущённый непривычным всеобщим вниманием, он сипло кашлянул в кулак и вытащил из-за пазухи свёрток:

– Робя, я ваш, тож приписной. Да тока лишился именья и пашни из-за каверзы заводского наёмщика. Сколь спину не гни, всё им мало. А за неповиновение… сами знаете что.

Яков развернулся спиной, вздёрнул кверху рубаху. На селян с упрёком глянуло грубо зарубцевавшееся кровавое переполосье – след от нехилого многоразового кнута. В мёртвой тишине Яков заправил рубаху и строго продолжил:

– Но не одного меня обидела контора. Учиняет она немалые обиды и вам.

– Правда твоя, страдалец, – не выдержал расхристанный мужичонка в старом шабуре. Видать, Яков сразу задел за живое. – Совсем изнаглела контора. Здыха приписному крестьянину не стало.

– Знамо дело, заводски повинности – это несносное утеснение приписному крестьянину. Вот и прислал меня наш верховод к вам с просительным извещением, – подытожил Яков свой короткий, но такой наглядный зачин, и протянул свёрток Сиверцеву.

Ванька, сглотнув комок в горле от виденного, быстро развернул документ и, преисполнившись важности момента, начал громко и выразительно читать:

«Здравствуй, честной люд! Сим письмом уведомляем весь мир, што мы, ссыльнопоселенцы и ссыльнокаторжные, бросили работы из-за великих утеснений. Прослышаны мы, што заводская контора хочет увечевать вас, штоб шли под завод выполнять повинности. Токмо вы отнюдь не ходите. Потому што мы наглухо заперлись в Малой Ирбе от неё. Мы – бунташные люди, а не разбойники, и не хочем по оплошке причинить вам худа. На сём утвердитесь и в другие погосты отпишите, штоб не ходили в завод, подале от греха.

С низким поклоном Тихон Бекетов, мастеровые и протчий работный люд с ирбинского заводу».

– Бунташные речи варначья! – вскочил с места детловский староста, размахивая над головой руками и бесновато тряся стриженной под горшок головой. На побуревшей от злости физиономии яркими пятнами забагровели мясистые бугорки бородавок. – Им што, беспортошным ослушникам? С их взятки гладки, а вам ишо подушные казне платить.

Он погрозил односельчанам увесистным кулаком:

– Не заплотите в указанный срок, шабурники, быть правежу.

– Да уж ты последнюю копейку на подушную мздоимку вышибешь, – выкрикнул с места крестьянин Карп Мельников. – Бьёшь на правеже смертным боем. От твоих побоев многие скорбят в болезни неделями. Вон Никифора тож вконец ухайдакал. А взять-то с горюна, кроме той тельной рубахи, неча.

Сельчане заволновались, зашумели:

– Тяните Луку Денисова за бороду из-за стола! Харэ ему владычить над нами! Выберем иного старосту! Шоб в заводские работы не высылал.

– Да как вы обсмелились, ослушники, не повиноваться царскому указу? – затопал ногами староста. – Виселицы захотели?

– Государь всех не перевешат, коль твёрдо миром держаться будем, – выкрикнул из-за печи