Сказания о руде ирбинской - Надежда Афанасьевна Кравченко

– Я бы хотел… Можно присесть?

Он поискал глазами стул и присел к накрытому полотняной скатертью столу, нервно забарабанил тонкими пальцами по круглой столешнице:

– Позвольте поинтересоваться, не предполагаете ли вы с маменькой вернуться жить на рудник?

– Нет, – категорично отрезала Антонина.

– Я, знаете ли, живу на казённой квартире. Квартирка, конечно, недурственная. Три комнаты и конюшня при ней. Но… гм… я намерен скоро жениться… И положение теперь как бы обязывает… Короче, – собрался с духом Эрдман, – я хотел бы приобрести ваш дом.

Видя, как побледнело и изменилось выражение лица барышни, зачастил:

– Вероятно, вы не в праве без маменьки решать такие вопросы.

– Отчего же, – с трудом произнесла Тоня. – Матушка не будет возражать против продажи дома. Я берусь от её лица выправить купчую.

– Тогда, может, сладимся за сто рублей? – оживился горный инженер. – Выкуп даю сразу же.

Он полез в накладной карман шерстяного кителя с красными кантами и форменными пуговицами. Но девица вдруг возмущённо вспыхнула:

– Позвольте, сударь, сто рублей стоит крестьянская изба.

– Ну, тогда, может, двести? – вкрадчиво продолжил торг горный инженер, удивлённый её несговорчивостью. Девушка печально покачала головой.

– Триста?

Антонина сухо усмехнулась:

– Олег Дмитрич, поимейте совесть. За триста можно лишь четыре пустоши купить, а не дом о десяти комнат с усадьбой и конюшенным двором.

– Сколько же вы желаете? – повысил голос горный инженер, поражённый такой осведомлённостью вчерашней отроковицы в имущественных ценах. Он не ведал, что Антонина поднаторела в этом, помогая матери в поисках и покупке дома в Минусинске.

– Пятьсот, – отрезала Антонина, встав перед стулом гостя. – И то потому, что продаём спешно.

– Однако… – протянул ошарашенный покупатель и подумал: «Девица-то не промах. Такую вокруг пальца не обведёшь. Крепенький орешек!», – но у меня не найдётся враз такой суммы, – огорчённо скис горный инженер. – Может, уступите за триста, а остальное в рассрочку?

Девушка задумалась, что-то прикидывая в уме. Олег Дмитриевич выжидательно молчал.

– Хорошо, – нехотя согласилась она. – Но при двух условиях.

Посетитель вопросительно поднял брови.

– Купчую вы оформляете за свой счёт, – строго пояснила она.

Горный инженер недовольно крякнул: «Ну и хватка у барышни! Вся в папашу удалась, упокой Господи его жёсткую душу». Но согласно кивнул головой и насторожённо поинтересовался:

– А второе?

Антонина внимательно посмотрела ему в глаза:

– Вы же теперь почти управляющий? Распорядитесь отправить со мной две повозки с возчиками.

И уточнила с нажимом в голосе:

– Бесплатно.

– Две не могу, – отчеканил горный инженер, в душе которого об упоминании вакансии управляющего тут же проснулось должностное рвение. – Нам гужевого транспорта не хватает руду до Тубы возить.

– Хорошо. Одну, но большую, – устало уступила Антонина. – И ещё…

Она распахнула дверь на кухню и брезгливо ткнула пальцем в направлении лавки, на которой продолжала реветь Лизка Жирёха. Сдвинула брови, отчего между ними пролегла суровая морщинка. Девичий голос вдруг наполнился металлическим звоном:

– Заберите из дома «это». И немедля.

На следующий день Антонина Сухорукова подписала купчую в заводской конторе, взяла с горного инженера задаток в триста рублей, расписку о выплате остаточной суммы и выехала из Малой Ирбы. Уезжала без оглядки, чтобы никогда уже сюда не вернуться. Рядом с ней под крытым пологом возка, привалившись к невесте, полулежал увечный унтер-офицер Андрей Гущин. Следом тянулась открытая повозка, в которой лежал закрытый гроб с покойником. Когда больной уставал сидеть, девушка укладывала жениха рядом с домовиной и поверх шинели укрывала тёплым ватным одеялом.

А Лизку Жирёху горный инженер отправил в рудный склад – дробить породу, а жить вернул в женский каторжанский барак. Бабы сначала слегка посочувствовали бывшей «сожителке», а потом, за спиной, ядовито посмеивались: мол, «пожировала» Лизка и хватит. Надо и честь знать…

Глава вторая

Народ смирен до поры

В свободный от службы вечер надзиратель колодничьей избы Федот Глазырин отмечал свои именины с приятелем Зиновием Ноздрёй в заводском кабаке. Лекарь, подперев кулаком щёку, жаловался собутыльнику, что работы невпроворот: госпиталь под завязку забит недужными работниками, а нужных лекарств почти нет. Тут уж, как ни старайся лекарь, а без них чудес исцеления не бывает.

– Сухоруков-то… – Зиновий с сожалением вздохнул, посчитав нужным помянуть покойника добрым словом, – кой-когда да откликался на мои прошения о доставке лекарственных средств. Заботником был. Царства ему небесного! А сейчас… – Ноздря безнадёжно махнул рукой.

– Ага! Заботничек… – Глазырин пьяно качнулся на лавке. – Батогов для исцеленья не жалел, а об некоторых так насмерть озаботился.

– Как это? – опешил Ноздря.

Надзиратель ухмыльнулся в прокуренные усы:

– Обыкновенно. Камень на шею и в пруд.

– Ты об ком энто? – не понял лекарь.

Федот пригнулся к столу и понизил голос:

– Тс-с! Помнишь, был среди поселян старообрядец?

– Вроде был такой бородач, – неуверенно ответил Зиновий. – И чё?

Надзиратель беспокойно огляделся по сторонам и прошептал:

– Ну вот! Аминь утопленнику. У меня в колодничьей по воле нашего «заботничка» ещё двое утонутия дожидаются.

– И чё теперь? – затаив дыхание, моргал заводской эскулап.

Колодничий надзиратель разлил по новой. Первым опрокинул лафитник, крякнул и вытер усы рукавом:

– Эт уже на усмотренье нового управляющего, Эрдмана Олега Дмитриевича.

Глазырин смачно захрустел солёным огурцом и добавил:

– А по мне так лучше б он и энтих смутьянов втихаря пустил на дно.

Ноздря, не мигая, сидел с открытым ртом. Федот потряс пустой бутылкой и вознамерился заказать повторный «мерзавчик». И тут заметил, что около их стола подозрительно крутится подлекарь Афоня Манрышин. Глазырин толкнул локтем под бок Ноздрю и указал на послуха одними глазами.

– Тебе чего? – поманив Афоню пальцем, подал голос лекарь.

Глаза подростка сияли бесхитростной голубизной.

– Зиновий Еремеевич, дайте ключ от шкапчика, – машинально кланяясь, обратился он к наставнику.

– Зачем?

– Взять корпию[390] для турундочек и свинцовую воду[391]. Шея у катальщика шибко загноилась, – простодушно затараторил Афонька.

Ноздря вытащил из кармана ключ и сунул в протянутую ладонь. Строго наказал подлекарю:

– Корпии возьми пол-аршина. Банку с ртутной мазью из шкапчика не бери. Открой и сколь потребно снадобья ложкой зачерпни. Хорошенько смажь ею язвы у чепучичного[392] больного. Ключ мне завтра отдашь. Понял?

Подлекарь шмыгнул носом и снова кивнул головой.

«Не слышал, поди-ка, наш разговор», – решили приятели и продолжили застолье. А Манрышин вприпрыжку побежал исполнять поручение. Новость так и чесалась на языке. И уже по дороге, всем встречным и поперечным, он растрезвонил о подслушанном разговоре. И пошёл по посёлку ропот.

На следующее утро Олег Дмитриевич Эрдман действительно приступил к обязанностям временного управляющего Ирбинским железоделательным заводом. Разбирая деловые бумаги, небрежно разбросанные на зелёном сукне столешницы, он обратил внимание на смятую,