Сказания о руде ирбинской - Надежда Афанасьевна Кравченко

кандальники бросились на сопровождавший их конвой. Солдаты, не успевшие сделать ни единого выстрела, кинулись бежать врассыпную. Каторжане – за ними, стращая и отнимая оружие.

А когда вновь раздался лихой Ванькин посвист, Санька Пугачёв, уже ожидавший отмашки на колокольне, разбудил окрестность тревожным гулом колокола. И на площадь хлынула толпа заводчан, забурлила, как расплавленная руда в жерле домны. Кто-то догонял обезумевших от страха солдат, свирепо, до крови, избивая «кислую шерсть» и таща до кучи уже безоружных конвоиров, связанных собственными ремнями. Кто-то бездумно крушил обушнёй полированные приклады брошенных винтовок, изливая свою ярость на бездушное оружие. Бекетов пытался докричаться, остановить, но успел вырвать только пару винтовок. Со сторожевых вышек вдруг защёлкали частые выстрелы часовых. Послышались стоны раненых.

– Зекс![395] «Шерсть»! – завопил Сиверцев и спрятался за угол караульной избы. Толпа попадала наземь, прикрывая головы руками.

Ещё призывней загудел, заклокотал гулкий колокол, унося призыв праведного гнева людей к самим небесам. Бекетов выпрямился и закричал:

– Робя! Скидывай часовых с вышек!

И они поднялись. Все вместе. Множеством сильных рук и могучих плеч мужики раскачивали столбы вышек и рушили их на землю. Тихон, бросив взгляд на самую большую въездную башню, заметил, как из щелевидных бойниц вдруг появились стволы пушек.

– Все к башне! – крикнул он мятежникам и первым ринулся к острожным воротам. За ним побежали остальные.

И началась новая заварушка. Одни острожники волтузили будочника, другие вышибали низкую дверь жилого этажа крепостной башни. Лихие помощники Бекетова – Ванька и Максим – ловко добрались по приставной лестнице до входа верхнего этажа. Проникли в печуры[396] бойниц и захватили врасплох орудийную обслугу. Те со страху сдались сами. Подоспели ещё несколько человек. Под громкое «Поберегись!» скинули пушки с высокой башни. Увидев это, Бекетов снова отчаянно выругался на себя – не предусмотрел, что разобьют и пушки.

Вскоре острожный гарнизон был полностью разоружён. Поселяне отловили остатки разбежавшихся солдат и вместе с командиром Львом Дураковым закрыли в казарме. Раненых отправили в госпиталь, к одуревшему от количества пациентов Зиновию Ноздре. Он не верил своему пенсне и всякий раз, когда в палату вносили нового, тряс головой, думая, что в его глазах двоится с похмелья.

К конторе, где отсиживались специалисты и которую заперли для надёжности ещё и снаружи, мятежники приставили караул из крепких мужиков – до нужного решения. Какого? Да кто бы знал…

Ещё не остывшие от бучи работные вернулись на завод и пошли по цехам громить всё подряд. Обозлённые катали «козлили» домны[397], накрепко забивали камнями и серой лавой холодные доменные жерла. Прокатчики в цехах нещадно курочили ломами валки прокатных станов. Пудловщики выводили из строя печи, засыпая булыжниками и щебнем их высокие трубы.

Ближе к вечеру запал погрома спал, и весь завод, как забитый в логове зверь, предсмертно замер. Всё ещё возбуждённые мужики и каторжане начали собираться в кучки на острожном дворе. Гнев постепенно перешёл в тревогу. Пожимали плечами, меж собой толковали:

– А что далее-то?

– Ну, теперь жди. Нагонят властя гуранов… Всех казачьё саблями посечёт – и старого и малого, – качая седыми головами, предрекали приковылявшие на толковище поселковые дедки. – Сход надоть собирать. Миром будем решать.

Быстропятые мальчишки оббежали дворы и бараки. Остатный, весьма озабоченный народ подтянулся скоренько. Осторожные сивоусы всю дорогу ворчали:

– Ястри вас! Нашкодили, озорники. Теперя не расхлебаешься.

– И впрямь надо думать, как оборону держать. Верховод нужён.

– А чё тут думать? Есть у нас такой стратиг, – выкрикнул беглый семинарист Санька Пугачёв и показал на Тихона. – Бекетов не токмо клешнёй могёт махать, а и в воинском деле кумекает. Солдат-штрафник.

– Обракованный солдат? Какой с него толк? – послышался чей-то смешок.

Ванька Сиверцев кочетом взвился на голос:

– Ты не смотри, што он бузуй! Он талыгай не из яманных[398]. Видал, как сёдня боем верховодил? Хрен бы мы без него управились!

– Ну, на том и порешим, – сипло отрубил сутулый пудловщик. – Тащите, бабы, икону Христа Спасителя! Пущай бузуй не царскому величеству, а простому люду на верность присягнёт.

Из ближней избы пожилая рудоразборщица боязливо вынесла трёхстворчатый складень. Образ был древний, покрытый сеткой мелких трещинок под тусклым лаком. Седоусый старец взял икону, поцеловал и поднял к сжатым губам каторжанина:

– Заклянись перед Господом твёрдою клятвою, што не отступишь перед властями и не бросишь баб и детву на воинску и казачью пагубу.

– Клянусь от Бога. Буду стараться для вас до смертного часу, – глухо произнёс Тихон, перекрестился и прикоснулся сухими губами к изображению распятого Христа.

А когда распрямился, тут же обвёл суровым взглядом притихших людей:

– Но тогда уж не обессудьте, людки. Не серчайте, коли я не позволю вам своевольничать без ума и заклика. Все ли согласные на то? Иначе толку не будет.

– Согласные, – зашумела толпа.

– А чё будем делать с конторскими и караульными? – вспомнил пожилой пудловщик.

– Кирдык им! – лихо резанул ребром ладони по горлу Ванька Сиверцев.

– Нам напрасной крови не надо, – сдержанно возразил ему Тихон Бекетов. – Тож, чай, люди подначальные. Пущай идут с миром.

– Гнать их взашей с рудника! – задорно выкрикнул штейгер Сашка Кузнецов.

Толпа поддержала:

– Ату их! Вон отседа! Вон!

Этим же вечером всех затворников во главе с Эрдманом поселяне с громким свистом и улюлюканьем выпроводили за пределы Малой Ирбы. Бекетов вслед строго предупредил изгнанников:

– Ступайте по морозцу. И не вздумайте сюда возвращаться! Инако – лютая смерть.

– Я же говорю, «кирдык», – подтвердил с достоинством Ванька. – Вот только ножичка, жаль, нету…

Глава третья

Про оборону и ворону…

Добравшись до Берёзовки, новый управляющий в первую очередь отправил срочного курьера с депешей к губернатору Степанову:

«Ваше Превосходительство! С прискорбием сообщаю, что после оглашения приказа заводчика Патюкова об увеличении нормы выработки, рабочие Ирбинского завода вновь оказали неповиновение и учинили насилие управлению. Моих увещеваний не послушали. Работать отказались. Для восстановления порядка прошу в помощь воинскую команду. О последующем буду иметь честь донести Вашему Превосходительству особо».

Подобные сообщения Эрдман с тем же гонцом выслал окружному начальнику Родичеву и минусинскому городничему Бенскому.

Зачиналось новое бескомпромиссное противостояние. По второму кругу каратели группировались за пределами каторжанской околицы, а малоирбинцы спешно готовились к отпору на подступах к острогу, по какой-никакой, но всё же военной науке. Мужики дни напролёт топорами рубили мёрзлую землю, сооружали земляной городок. В его глубокие рвы-канавы вбивали тонкий, островерхий, жердяной частик[399]. Дальние тропы в лесу загораживали осеками на перетыках[400]. На полянах, вырубках и проезжей дороге устанавливали засеки[401] из поваленных