Сказания о руде ирбинской - Надежда Афанасьевна Кравченко

Бенский выразительно посмотрел в круглые глаза подпоручика. Но тот по-прежнему непонимающе таращился на него. Тогда городничий взял Смешилова под локоть и медленно стал прогуливать его из одного конца кабинета в другой, вкрадчивым голосом растолковывая свои намёки туповатому «инвалиду» гарнизонной команды:

– Я думаю, мы оба понимаем, что данная инструкция носит лишь рекомендательный характер. – Бенский поднял вверх пухлый указательный палец. – Для порядка, так сказать. На самом же деле, губернатор хочет от нас совсем иного. Самого решительного и беспощадного подавления мятежа, ибо… – голос городничего странно задрожал, – Отечество… Император… ждут, чтоб мы обуздали взбесившееся быдло.

Городничий вынул из сюртучного кармана надушенный носовой платок и прочувствованно промокнул повлажневшие глаза. Затем трубно высморкался в тонкий батист и деловито продолжил:

– И я… Я лично надеюсь на вас, голубчик. Наделяю вас, так сказать, самыми широкими полномочиями. В средствах не стесняйтесь. Буду крайне признателен за услугу. Отблагодарю сугубо лично. Но… но видимость соблюсти надобно.

Бенский выразительно заглянул в глаза Смешилова.

– Понял. Рад стараться. На кишках всех перевешаю, – рявкнул подпоручик. Звонко щёлкнул каблуками, козырнул и, чеканя шаг, вышел из кабинета исполнять секретное поручение городничего.

Вскоре от курагинских приписных крестьян в Малую Ирбу прискакал вестовой. Он привёз для мятежников тревожное известие о том, что из Минусинска вышла инвалидная гарнизонная команда, а также на подходе казаки из Саянской станицы.

Рудник заволновался. Бекетов отдал распоряжение семинаристу Саньке Пугачёву и штейгеру Сашке Кузнецову собрать всех ополченцев на острожной площади. Сам побежал в контору за саблей, но на стене её не обнаружил. Чертыхаясь, начал торопливо искать. Обшарил все укромные места помещения и, наконец, нашёл её спрятанной в книжном шкафу. Бережно погладил, унял непонятное волнение, словно обрёл заново увечную руку, прошептал молитву и поспешил на сбор.

Там уже толпились поселенцы и каторжане. Бабы тихо выли и висли на шеях мужей и сыновей. Ребятишки крутились рядом с ними и испуганно всхлипывали. Бекетов поднялся на помост, сдёрнул малахай, «клешнёй» прижал его к могучей груди, а другой рукой опёрся на сабельную рукоять. Закричал зычно, перекрывая голосом шум толпы:

– Лю-ю-дки! Жестокий ворог подступил к нашему руднику. И все мы собрались, чтобы насмерть сразиться с ним за себя и за их малые животишки. – Вожак указал малахаем на стайку ребятишек, сбившихся у подножия помоста-бальберта. – Ибо не постоим нынче за хлебную кроху для них, опосля и они, и внуки ломтя ржаного не увидят. Верно?

Толпа одобрительно зашумела.

Он упёрся суровым взглядом в их смятенные лица и продолжил:

– Но не токмо за наши утробы мы будем биться, а за правду людскую. Властя поступают с нами не по закону. Ни по Божескому, ни по людскому. Корысть очерствила их сердца. Нет в них милосердия к работному люду. Ходили со слёзницами о милосердии? И что? Помог вам скулёж?

– Вместо калача – жирный кукиш! – напомнил всем Максим Кушнытьев и покрутил дулей перед толпой.

– А потому, не взыщите теперь, господа хорошие! Бой будет лютый! – Тихон поднял вверх саблю и взмахнул ею, словно отрубая башку невидимому противнику.

Сабля со свистом очертила круг над его кудлатой головой. Он опустил глаза вниз и увидел среди женщин Аграфёну Шапошникову. Сжав кулачки, она зачарованно смотрела на него искрящимися чёрными глазами. Бекетов улыбнулся ей, и голос его помягчел:

– А вы, бабы, не ревите. Лучше благословите своих мужиков на жестокий бой. Да шибче молитесь об нашем здравии.

Он скомандовал построение, и строй ополченцев, вразнобой маршируя, двинулся к околице посёлка. Рудоразборщицы и хлопотливые старухи стояли у огородных плетней и, сложив козырьком ладонь над глазами, пристально глядели вслед защитникам, уходящим к земляному городку. Они прижимали сопливых детей к засаленным подолам ватных шугаев[403], шептали защитные молитвы и щепотью крестили удаляющиеся спины.

И тихая околица ожила заново. Все участники обороны спешили занять свои позиции. Бекетов отправил новобранцев Саньки Пугачёва к крайней заставе. Во рвах земляного городка залегли стрелки штейгера Сашки Кузнецова. Им раздали несколько случайно уцелевших винтовок разоружённого конвоя. Каторжане и мастеровые с рогатинами, дубинами, вилами, топорами, обушнями и ломами встали стеной за ними и тоже ждали подхода противника. Объезжая на коне ряды ополченцев, Бекетов поддерживал их напутственным словом:

– Братушки-чертоломы, теперя изо всех силов держитесь! Ждите врага, как вол обуха, а не взробните. Опужаетесь, недруг враз одолеет.

– Не стращай, ватажник. Мы не из боязливых. Сами можем люлей насыпать, – задорно выпалил Сашка Кузнецов, высунувшись из рва земляного вала.

– Одночастни тя, свистун! В подполье и мышь геройствует, а ты при коте не запотей, – насмешливо подзадорил его Бекетов. – Их, чай, немалое число идёт.

– Подумаш! Силён ведмедь, а на ево шкуре детва зимой спит, – хмыкнул штейгер и напоказ передёрнул затвором краденого ружья.

– Не сумлевайся, Полтора Ивана. Ежели надо, все головы сложим за правое дело, – уверял обеспокоенного Бекетова кто-то из мастеровых.

А он пытливо вглядывался в их лица и увещевал уже больше себя:

– Завтрий день покажет – судьба нам судья, али мы судьбе хозяева. Господь да не оставит нас!

Пеший взвод Минусинской инвалидной гарнизонной команды подпоручика Ивана Смешилова и артиллерийская команда с двумя пушками уже были на полпути из Минусинска, когда их догнали знакомые казаки Саянской станицы под командованием младшего урядника Петра Фомича Сыча. Вместо приветствия казаки честили, на чём свет стоит, ирбинских бунтарей, посылая в их адрес нелестные ругательства. В Берёзовке усмирители подобрали обозлённых изгнанников мятежного рудника: командира внутренней стражи Льва Дуракова с остатками солдат и Олега Эрдмана с конторскими служащими и заводскими специалистами. По дороге к отряду примкнули ещё и разбежавшиеся во время бунта конвоиры. И теперь вся эта, распухшая на карательных дрожжах, масса шумно катилась, ехала верхом, топала пешком и методично двигалась в одном направлении – в Малую Ирбу. Кто по приказу – на подавление бунта. Кто в надежде вернуться к службе – мирной или военной. В любом случае, для них все малоирбинцы оказались, как говорится, «по ту сторону». А значит, предстоит…

О том, что предстоит, Олег Эрдман не хотел думать. Однако думал. Он ехал в возке впереди колонны, как когда-то возвращался из своего вынужденного побега Артемий Сухоруков. Но если у того была одна мысль – о скорейшей мести, то у нынешнего управляющего, судя по лицу, такого намерения пока не случилось.

Стояло тихое, умиротворённое безветрием утро. Он с наслаждением вдыхал свежий воздух, в котором витал тонкий привкус свежеразрезанного арбуза. Разглядывал искристую изморозь, что сказочно опушила ветви деревьев и торчащие из снега