Сказания о руде ирбинской - Надежда Афанасьевна Кравченко

взрыв чувств, и бессознательная расслабуха, в которой хошь не хошь, а крепились узы товарищества и братства. Она-то только догадывалась. А Бекетов точно знал. И потакал веселью, как мог.

Правда, один раз его лицо побелело от злости. Это был момент, когда молодожёнов пригласили сесть за стол. Тихон полагал, что угощенье будет скромным. Откуда взяться изобилию? Но когда он кинул взгляд на столы, невольно заиграл желваками скул. Весь список запасов богатенького погребка, – от колбас-окороков до огурчиков-грибков, – был «оглашён» на белоснежной скатерти во всей своей красоте и приятности вкуса. Гости, ожидая разрешения, скромно стояли в сторонке, подбирали слюни.

Бекетов ткнул стоящего рядом Ваньку вбок и прошипел:

– Твоя работа, шельма?

Ванька кивнул и в ожидании похвалы расплылся в улыбке. Тихон грохнул по столу кулаком:

– Ворованной еде на свадьбе не быть!

Он схватился за края скатерти, резко поднял вверх и стряхнул содержимое на пол. «Как же так?» – охнули гости, сочтя за кощунство такое отношение к «дарам небесным». Расстроенный неудачным сюрпризом, Ванька присел, начал собирать осколки, обиженно заканючил:

– Чё сразу ворованная? Беспризорный погребок был. Дом пустой, хозяев нету. Чего добру-то пропадать?

– А-а-а, миродёр, значится. Ишо не легче! Ну, спасибо, братуха! – развёл руками Бекетов, повернулся и пошёл вон из конторы.

Аграфёна стояла ни жива ни мертва. Попросила тихо:

– Не держите, люди, зла на Тихона. Гордый он шибко. Совестливый. Соберите всё это детушкам своим. На стол наладьте, чего попроще. А ты, Ваньша, поди за прощением. Худо ему сейчас.

И застыла столбиком, устремив неподвижный взгляд в стену напротив. Ванька ринулся на крыльцо. За ним зашаркал шатучий дедок, блюститель старины. На крыльце оба подсели к Бекетову, и старик протянул свой кисет:

– Нате, мужики, протопите носы. С богородской травой табак. Бабка моя насушила, а я изготовил. Ох, и деручий! Всю хрень в одночасье вытянет.

Бекетов и Сиверцев охотно свернули по большой цигарке. Густо задымили. Помолчали.

– И вправду, крепка у тя листовуха, бабай, – откашлявшись, похвалил самосад карманник. – Аж дых перехватило.

– Знатный табачок, – поддакнул Тихон и протёр ладонью заслезившиеся глаза.

Ванька, видя, что Тихон помягчел, попытался извиниться:

– Братуха, я…

– Да знаю, что молоть будешь. Мол, хотел как лучше. Штоб пир на весь мир… А того не подумал, что всё по честности должно быть. Как мне людям в глаза смотреть?

– Дык вот. Оплошал. Прости уж. Божусь, сроду больше не буду.

Тихон с силой притушил цигарку, давая понять, что этот разговор окончен. А дед-сивоус, поняв, что примирение состоялось, хитро улыбнулся и решил втиснуться в разговор. Потянул холодный воздух ноздрями. Затем пристально посмотрел на небо. Сквозь редкие просветы среди тёмных туч выглядывал бледный рожок месяца.

– Никак завтра перемена погоды будет, – раздумчиво произнёс он. – Вишь, месяц грозный, рожками яро вздыбился. Не к добру это.

Те промолчали. Тогда дед осторожно поинтересовался:

– Я пошто с вами увязался-то? Ты, Тихон, куда молодуху ночевать поведёшь?

– Да вот сижу и думаю. Всю голову сломал, – невесело признался молодожён. – У нас ведь с Аграфёной окромя нар ничево нет. Да и те в разных бараках.

– Может, к Кушнытьеву на конюшню попроситься? – предложил Ванька Сиверцев.

– Ни боже мой! Окочурятся они там, – сердито отрезал дедок, пьяно шатнулся и укоризненно покачал седой головой. – Эх, молодо-зелено! Свычаев свадебных толком не знаете. Стариков не слушаете. Наперёд ничо не загадываете. Ну, да ладно. На то и старики, штоб всё за вас, неуправных, додумывать.

Старожил построжел и назидательно поднял палец:

– Запомни, молодняк. Ты-ы-сяцкий[409] заботится о брачной ложнице. А тысяцкий у вас нынче хто? Я.

Он важно ткнул пальцем в свою щуплую грудь, хитро прищурился и похлопал Тихона по крепкому плечу:

– Будь спок, сынок, фатера для вас приготовлена. Не хоромина, конешно, – тут он развёл руками, – а всё ж за нашенским огородом отдельная засыпнушка с печурой имеется. Не ознобитесь там.

– Спасибо, батя, – признательно обнял старика Бекетов и неловко ткнулся губами в дряблую щёку.

– То-то же! – расцвёл горделивой улыбкой тысяцкий. – Пойдёмте-ка, робяты, остопаримся зелёным винцом. Больно знобко тут.

Сивоусый ссыльнопоселенец враскачку двинулся к двери.

– Задержись, братуха, – остановил на ходу карманника Бекетов, – покурим ишо. Разговор есть.

Курили молча. Тихон обдумывал, как начать щепетильное толковище, а Сиверцев опасливо смотрел на него исподлобья и отводил глаза от прямого, твёрдого взгляда. Наконец, Бекетов решился, отбросил в сторону недокуренную цигарку, кашлянул и хрипло сказал:

– Иван, сам знаешь… Такой грядёт день, што всё может быть… Как говорится, сегодня венчался, а завтра скончался.

– Завтра всем околеванец могёт быть, – буднично пожал плечами карманник, выжидательно глядя под ноги. – И чё?

– Понимаешь, Ваньша. – Бекетов положил тяжёлую ладонь на узкое плечо Сиверцева. Затем пригнулся и заглянул в глубь серых вёртких глаз. – Мы ж с тобой крестовые братовья. Ежели тебя судьба завтре помилует, а со мной вдруг что-нибудь случится… Заклянись, што Аграфёну не бросишь. Хуть силком, а уведёшь её отсюдова. На волю…

– Варнацкое слово, – поклялся Сиверцев и облегчённо перевёл дух.

Но крестовый брат так стиснул его худощавое плечо жёсткими пальцами, что карманник покривился от боли:

– А ещё дай зарок, што не будешь приневоливать Аграфёну к сожительству. Харэ! Нахлебалась она от кобелей вдосыть.

– Да я… Да ты, братуха… – возмущённо трепыхнулся Ванька, но Бекетов резко оборвал его: – Да вижу я, какими масляными глазами ты на неё глядишь.

Сиверцев опустил голову, затем дёрнул плечом, сбрасывая каменную руку с плеча. Сквозь зубы процедил:

– Тихон, ты меня за вшиваря последнего держишь? Мне ж она теперь братаниха[410].

Тихон примиряюще обнял Ивана, облегчённо выдохнул и легонько подтолкнул побратима к конторской двери:

– Спаси тя бог, братуха. Пойдём, што ли, надёжа моя разъединственная…

В дом вошли обнявшись и веселье продолжилось. От души кричали «горько», пели-плясали бойко, пока старик-тысяцкий громко, на всю заводскую контору, не возвестил:

– Пора женатинам и постелю обогреть.

Люди притихли и с любопытством уставились на смутившихся молодожёнов. Меж тем сивоус важно повёл дале свадебную обрядность. Он толкнул острым локтем в бок Сиверцева:

– Сполняй свычай, свадебный дружко.

Грузная супруга тысяцкого тут же шустро вскочила с лавки, всучила растерянному карманнику большое блюдо с двумя крохотными рюмочками-«мухами»:

– На-ка, поднеси женатинам на посошок по чарке хлебного вина.

Затем она, тяжело топая ногами в тряпичных чоботах, пустилась вдруг в пляс. Бойко размахивая носовой утиркой, протяжно загорланила:

Как во ка-а-менной во пала-а-те

На тесо-о-вой на кровати-и,

То не го-о-лубь со голубушкой воркует,

Тихон Аграфёнушку милу-ует,

Свет Ивановну-у-у…

Тихон принял из рук дружки рюмки и замешкался, с недоумением глядя на замерших в ожидании деда-сивоуса и его сиплоголосой