Сказания о руде ирбинской - Надежда Афанасьевна Кравченко

отпрянула. Прямо над её головой захлопали огромные крылья, и, осыпав снег с ветвей, с громким карканьем взлетел в небо потревоженный ворон. Мрачной тенью чёрный вещун долго кружил над плотиной, и зловещий грай[412] предвестника беды гулким эхом отзывался где-то у стен завода.

Над трубами выстуженных за ночь изб закурились первые дымы и тут же уносились ветром в никуда. Рудничный посёлок просыпался.

Наступало утро 14 ноября 1824 года.

Часть вторая

За лучшую долю

Глава первая

Схлёстка у земляного городка

Проснувшись ни свет ни заря, подпоручик Иван Смешилов вышел из офицерской палатки. Сонно окинул мрачным взглядом ложбину, в которой расположился взвод гарнизонной команды. Непогодилось, видимо, ещё с ночи. Небесная серая хмарь, как муку из дырявого мешка, сеяла мелкую снежную пыль. Скрылись напрочь подножия гор, окутались белёсой пеленой солдатские шатровые палатки, возле которых краснели пятачки притухших к утру костров, да корчились в ознобе фигуры караульных.

Обер-офицер тоже невольно поёжился. Войлочная епанча, пропитанная олифой, не спасала от проникающего холода. Он ходил возле палатки туда-сюда, размахивая крест-накрест руками, притопывая ногами, и злился от мысли, что ограничительные предписания гуманиста-губернатора Степанова тормозят решительные боевые действия и, конечно же, разлагают духовный настрой солдат. К тому же четырнадцать солдат ещё в дороге ознобили ноги и заболели. Сопливятся, удушливо кашляют. Половина из болящих бессильно валяется в огневице. Расположить их на тёплый постой негде, в рабочий посёлок бунтовщики не пускают. А приписные крестьяне из ближней Берёзовки почему-то не шлют подводы, как обязаны, для отправки недужных в Минусинск. Да и ждать скорой замены больных на здоровых не приходится. Остаётся и сильное опасение, что прилипчивая инфлюэнца скоро скосит весь взвод. Ведь солдаты едят из одного котла.

К этой напасти тут же добавилась новая. Расторопные берёзовские молодухи быстро смекнули, что близость гарнизонного бивака сулит нехилый барыш. В первый же день к солдатской стоянке начали подкатывать гружённые плетёными коробами розвальни. И пошла бойкая торговля. В фартучные карманы изворотливых торговок посыпалась не лишняя в крестьянском хозяйстве копейка. Барышницы по двойной цене продавали вяленое мясо, куриные яйца, квашеную капусту. По тройной – настоянное на целебных травах горячительное зелье. И бойцы взялись скрытно, но рьяно изживать снадобьем прилипчивую поветруху. К ночи часть «занедуживших» уже лыка не вязала. Впрочем, эту невзгоду командир беспощадно пресёк на корню, выставив караулы, которые по приказу Смешилова безденежно изымали корзины с бутылями и провизией, насильно рассаживали в опустевшие розвальни солдат, ослабевших от заразной «поветрухи», и разворачивали широкие сани назад. Торговкам же говорили, мол, господин подпоручик строго-настрого приказал довезти недужных до деревни и передать берёзовскому старшине. А тому на словах обсказать, чтобы он разместил болящих по крестьянским избам до окончательной поправки здоровья. Иначе взыск будет суровый.

Бутыли животворного подогрева в палаточных «хитрушках» тоже были изъяты и безжалостно разбиты. Десятерых «болящих» Смешилов «вылечил» шпицрутенами, по десять раз прогнав сквозь строй. Остальным собственноручно сделал лютое зубодробительное внушение.

Сегодня срок ультиматума, слава богу, кончился. «Интересно, сдадутся или будут биться?» Смешилов спустился к солдатским палаткам, погрелся у костра. Не выдержал и велел трубить подъём раньше. Пока то да сё, как раз и разъяснится, распогодится. И вскоре, свернув бивачное снаряжение, взвод выступил в путь, к заставе рудника. Беспокойство обер-офицера по поводу того, что его взвод на треть ослаблен, не проходило: часть солдат отправлена в Берёзовку, другие всё ещё небоеспособны по причине инфлюэнции, а «самолекари» не успели отлежаться после показательной порки.

Надежда только на то, что скопище рударей и каторжников с дубинами – противник для военных слабый, почти никакой. «И вообще, лучше бы приняли ультиматум и никаких хлопот», – малодушно отбросил свои амбиции опытный каратель и остановил коня у первого завала. Чертыхнулся: «А вот и первый сюрприз…» И пока бойцы разбирали лесины, он проехал вперёд, окинул прицельным взглядом местность и разом похолодел, отчётливо осознав, что неведомый ему главарь бунтарей обставил его, как безусого рекрута. Всё учёл. Всё предусмотрел.

Во-первых, бунтарский «стратег» ловко лишил его, военного офицера, преимущества в вооружении – в превентивном артиллерийском ударе. Войсковым артиллеристам, прежде чем пальнуть, надо было протащить тяжёлые чугунные пушки, разобрав эти чёртовы завалы, а затем соорудить мостки для перевоза их через широкий ров. Во-вторых, этот каторжанский Кутузов вынудил военный отряд карателей занять очень невыгодную позицию – на небольшой чистинке, хорошо просматриваемой, а значит, легко простреливаемой. Хотя сами смутьяны могли незаметно скрыться как в глубоком рву, так и за земляным насыпом. Вот и выходит, что пока выстраивают пушки, придётся пускать вперёд свою команду и казаков. Но и тогда единым ружейным залпом солдат и одной лихой казачьей атакой здесь не обойдёшься. «Оплошал ты, брат… – сказал сам себе подпоручик. – С кондачка хотел добыть победу? Ан нет. Так что звон литавр и трубный туш тебе, горе-вояка, увы, не грозят».

Он выдвинулся ещё ближе к мятежникам, уже стоящим плотной стеной за рвом земляного городка, и громко рявкнул:

– Крамольники! Немедля выдайте главных возмутителей и дайте подписку о послушании. Иначе велю стрелять.

От мятежников тут же вернулось:

– Подписку не дадим. Заголовщиков не сдадим. Один за одного готовы умереть. Лучше смерть, чем зол живот.

Смешилов усмехнулся: «Что ж, соглашения о добровольной сдаче нет. Претензию о нарушении секретной инструкции губернатор не предъявит. Руки развязаны. Стало быть, война…» Он повернулся к взводу и хрипло, как кладбищенский ворон на могильном кресте, протяжно гаркнул:

– Взво-о-д, к бою… товсь!

Шеренга инвалидной гарнизонной команды вскинула ружья и замерла. Казаки по команде младшего урядника Сыча выстроились в колонну. Обер-офицер резко вскинул руку вверх и отрывисто скомандовал:

– Пли!

Грянул залп. Толпа сразу поредела. Пошатнулся, схватился за горло пожилой ссыльнопоселенец и, захлёбываясь кровью, упал к ногам Максима Кушнытьева. Заводской конюх подхватил раненого под мышки и сиганул с ним в ров. Прислонил к земляной стене:

– Ну вот, дядька, полежи здесь покуда…

Но, увидев мёртвые глаза пожилого, снял шапку и прошептал:

– Вона как. Бог раньше прибрал. Прости, коли смогёшь. Я отомщу за тя… – Максим шмыгнул мокрым носом и, пригнувшись, побежал к своим.

Пётр Сыч, припав к шее Гнедка, вприщур смотрел в сторону земляного рва. Затем, выбрав минуту, выпрямился и громко гикнул:

– Гей, казаки! Рубай голытьбу! Узы[413] их!

Лихо ожёг лошадиный круп нагайкой и направил дончака в обход завала ко рву. За ним рассыпным строем поскакали остальные казаки. Но вдруг изо рва высунулись несколько винтовок и охотничьих ружей. Раздались