Сказания о руде ирбинской - Надежда Афанасьевна Кравченко

– Однако приказный позорную смерть принял.

– Прокудный[418] дядька был. Срам-то какой! Подписного старика[419] ранетым бросил, – пробормотал молодой казачишка.

Старослужащий махнул рукой:

– Вертаемся, станичники. Пошукаем атамана. Хоть с честью батяню похороним. Хто первый найдёт, шумните остальным.

Он выдернул из мёртвых рук штейгера винтовку и передал молодому казаку:

– Храни, казак, и оружие, и честь свою.

Казаки вразброд пошли по чистинке, а молодой казак уверенно зашагал к густому можжевельнику. Вскоре он наткнулся на торчащие из кустарника чёрные конские копыта. Стон урядника под конской тушей окончательно убедил казачка в правильности направления.

– Ба-тя-ня! – обрадованно всхлипнул казачонок. – Живушшой?

– А то! На моём жальнике чернобыл ишо не скоро прорастёт, – растроганно отшутился старик, а парень стал громко звать на помощь однополчан. Казаки сбежались быстро, все гамузом оттащили в сторону тушу, осторожно высвободили из стремени больную ногу:

– Как ты, атаман?

– Та ничо. В порядке, тока стопу шибко придавило. С такой ногой много пёхом не накандыляешь. Коня-то нету боле…

Пётр Сыч подтянулся к ещё не остывшему телу. Приподнял лошадиную голову и дрожащими губами крепко поцеловал смоляную морду. Горестно вздохнул:

– Эх, Гнедко, Гнедко! Товарищ мой верный. Как же мне без тебя?

– Возьми заместо ево лошадь приказнова, – предложил казачий коновод[420].

– А с ним-то што? – уже догадываясь, всё-таки переспросил ветеран, бережно укладывая лошадиную морду на снег.

– Ему уже на том свете провиант выдают, – хмуро за всех ответил его однополчанин.

Коновод привёл игреневую лошадь. Одобрительно потрепал её по лоснящейся холке:

– Добрая кобылка. Иноходка. Вроде б даже нежеребь.

– А признает? Мой-то был однорук. Сторонних до себя не допущал.

– Спробуй.

Пётр, чуть прихрамывая, пару раз в поводу провёл лошадь по полянке. Лошадка оказалась покладистой. Сразу же искательно ткнулась бархатными губами в жёсткую ладонь старика.

– Как кликать? – погладил Сыч ласково кобылку.

– А хто ж ево знает? – пожал плечами коновод-односотенник. – Приказной мне не докладывался. Да как назовёшь, батяня, так и будет.

– Нехай буде Лакомка.

Казаки подсадили ветерана в седло и, заслышав команду на общий сбор, неторопливо потрусили за гарнизонной командой. Артиллеристы к этому времени переправили пушки через рвы и на конной тяге тащили их к мятежному руднику. За ними пехота маршировала по свободной дороге в посёлок, но уже не так браво. Первая схлёстка с мятежниками несколько потрепала ряды карателей. Но главный бой был впереди…

Глава вторая

Бойня

Гарнизонный отряд, конная артиллерия и казаки браво шли по безлюдной улице заводского посёлка. Гнетущая тишина сгустилась над избами. Залихватский казацкий посвист, топот солдатских сапог, скрежет и лязг орудийных колёс, грохот повозок с пушечным боеприпасом, натужный храп тягловых и обозных лошадей разогнали даже стаи беспризорных дворняг, что с перепугу, жалобно поскуливая, забились под крылечки. Ни скрипа отворяемых калиток, ни любопытствующих старух и стариков на завалинках не было. Пустые дома безмолвно взирали на карателей бельмами бычьих пузырей. А вот заводская крепость враждебно ощетинилась каменными надолбами и отвесом плотно подогнанных толстых брёвен. Грозно дыбилась и большая проезжая башня с широкими воротами из толстых тесин. Из её узких бойниц безбоязненно глазели на неприятеля бородатые лица бунтовщиков, мелькали заплатанные полушубки мужиков или арестантские суконные халаты с жёлтыми бубновыми тузами на спине.

Хмурый мастеровой, с чёрной бородой от уха до уха, оторвался от бойницы и дрогнувшим голосом спросил Тихона Бекетова:

– Ватажник, чево будем делать? Их там уйма! Нам не совладать!

– Как чего? Драться будем, а в крепость не пустим, – жёстко ответил ему штрафник. – За святое дело стоим.

– Эх, братушки! Чем жить да плакать, лучше спеть да умереть! – распахнув чёрный азям, отчаянно рванул на груди синюю шерстяную рубаху один из заводчан.

– Легше всего нечаянная смерть, – рассудительно заметил Яков Шилов.

– Не спешите на тот свет, кабаков там нет, – сердито сверкнул на них тёмными глазами главарь. – Жди, паря, боя, не дрогни. Взробнешь, почитай себя уже мёртвым.

– Опояшем чресла на битву, народ Божий! – поддержал его Санька Пугачёв. И с размаху бухнул обушнёй по башенной стене так, что осыпалась кора с неошкуренных брёвен. Загудел грозно, протяжно: – Сё-ё, гря-я-яду, и возме-ездие моё со мно-ою. Амии-и-инь.

Яков Шилов снял широкополый треух с пожухлого стожка волос и набожно перекрестился на золочёные купола Екатерининской церкви:

– С богом, православные!

Дважды шла на приступ острожной крепости инвалидная гарнизонная команда. Солдатские шеренги редели под меткими выстрелами мятежников. Ни пехота, ни верховые казаки не могли близко подступиться к воротам большой проезжей башни. Сверху на них сыпались тяжёлые булыжники, осколки руды, обломки кирпичей, смолистые чурки, расколотые поленья, занозистая древесная щепа.

Наконец, Смешилов понял, что при такой напрасной убыли бойцов надо бить по воротам из пушек прямой наводкой. Лейтенант-артиллерист, приняв приказ, звонко щёлкнул каблуками, бойко козырнул подпоручику и торопливо побежал к орудийным расчётам. По его команде орудийные номера развернули полковые пушки в сторону крепости, расторопно зарядив их смертельной начинкой. Лейтенант Дураков крутанул и без того лихо вздыбленный ус и оглушительно рявкнул:

– Пер-рвое орудие… пли!

– Второе-е… пли!

Грянули выстрелы. Чугунные ядра без труда разбили в щепки толстые плахи деревянных ворот и сразили наповал пятерых поселенцев, стоявших кучкой за теми воротами. Кряжистому пудловщику осколками сорвало лицо. Приземистому садчику оторвало ступни ног. Остальные были мертвы. Убитых тут же сволокли в кустарник, а безногого садчика потащили к церкви, потому что в забитый до отказа госпиталь нести было бесполезно. Да и лекарь Ноздря, хоть и находился при деле, был, как обычно, пьян. В отличие от своего наставника подлекарь Афонька Манрышин крутился среди мятежников. Теперь безопасным местом люди сочли церковь, куда уже вовсю устремились перепуганные бабы с детьми, подталкиваемые отчаянным криком Аграфёны Шапошниковой:

– В церковь! Бегите в церковь! Бог защитит…

Вдруг каторжанка краем глаза заметила рядом с собой Лизку Жирёху. Толстуха обеими руками подбирала отбившихся в суматохе детей и подгребала их к своим пухлым бокам. Аграфёна благодарно кивнула ей, и вот они уже вместе повели перепуганную ораву к Екатерининской церкви.

Аграфёна требовательно застучала смуглым кулачком в запертые двери:

– Батюшка, открой! Впусти свою паству.

Михайло Попов в это время стоял на коленях около иконостаса и истово молился на образ Христа Спасителя. Услышав стук, поп шустро вскочил с колен. Суетливо крестясь, пробормотал под нос:

– Изыйдите, нечестивцы. Ибо сборище беззаконных подобно куче пакли. И конец вам – геенна огненная.

Но, приникнув боязливым оком к дверной щели, поспешно распахнул створы. Гурьба воющих баб и