Сказания о руде ирбинской - Надежда Афанасьевна Кравченко

Но тот смотрел на него непонимающим взглядом. Старый поднял голову в небо, и в этот момент тяжёлый солдатский приклад опустился на его спину. Парнишка рядом не успел ойкнуть, как сам полетел вслед дядьке. Но его худенькое тело не пошло сразу на дно, в стылые объятия смерти, а ещё долго крутилось, извивалось, подпрыгивало на бурунах, пока бурное течение не поволокло его вниз по реке.

После расправы над каторжанами, Лев Дураков вновь подскочил к подпоручику торжественно отрапортоваться. Он козырнул, разинул было рот, но внезапно его победную речь прервал тревожный гул церковного колокола. Солдаты смутились, сняли картузы и закрестились. Казаки, глядя на них, тоже сорвали с чубатых голов папахи. Смешилов раздражённо вскинул голову на колокольню и увидел тонкую женскую фигурку в арестантском халате, отчаянно, всем хрупким телом тянущую канат и заставлявшую колокол натужно стонать и скорбеть по убиенным. Он ткнул когтистым пальцем в сторону звонницы и гневно гаркнул Дуракову:

– Чего столбенеешь, остолоп? Проверь церковь. Наверняка там укрылись смутьяны.

– Есть! – ринулся исполнять приказание Лев Дураков, прихватив с собой десяток солдат, смятенные лица которых выдавали явное нежелание брать на себя грех осквернять святое место. Да и сам Дураков особо не лютовал. Смиренно постучал, вежливо попросил выдать варначьё.

Двери притвора настороженно заскрежетали, и к узкой щели приник боязливый глазок Михайлы Попова. Увидев солдат, священник оглянулся на замерших в страхе поселянок. Молодки, всхлипывая, прижимали к себе ребятишек. В углу корчилась в родовых муках беременная рудоразборщица. Около неё суетилась бабка-повитуха. Рядом с алтарём, уставив вверх остекленевшие глаза, вытянулся умерший от потери крови безногий садчик.

Взгляд служителя упал на сидевшую в каком-то окаменелом молчании каторжанку, что без его ведома забралась на колокольню и била в колокола. Михайло вспомнил её, венчанную им жёнку бунташного богатыря. Женщина в безутешном горе судорожно сжимала пальцами скомканный платок. Рядом сидела другая каторжанка, по-матерински прижав к себе головку плачущего малыша. Священник вздохнул: «Знать, Господь посылает мне новое испытание». Он скрепился духом, перекрестился и уже с чистой совестью кротко ответил лейтенанту:

– Окстись, раб Божий! В храме нет крамольников. Есть только смиренные прихожанки со чадами. Так и доложись военачальнику.

– Добром выдай каторжню. А не то… прикажу выбить двери! – не выдержал лейтенант и громко грохнул о дверь сапогом.

– Во власти Господа врата сии. Отступись, сын мой. Ибо жало смерти – грех великий, – елейным тенорком продолжал наставлять священник.

Тогда лейтенант-артиллерист скомандовал солдатам:

– Ломай.

Солдаты по команде разом навалились на двери. Затвор в железных скобах угрожающе затрещал.

– Не искушай, аспид, на брань, – гневливо затряс жидкой бородёнкой батюшка и размашисто осенил крестом толстые тесины. – Изыди, сатано. Анафеме предам! – в сердцах возопил он в дверную щель.

Солдаты нерешительно затоптались на паперти.

– Хуть под расстрел, ваш бродь. А с боем в храм не пойдём. Грех!

Лейтенант вынужден был вернуться к Смешилову и, виновато моргая выпученными глазами, доложил:

– Ваш благородие, там только бабы с детвой.

Но подпоручик свирепо гаркнул:

– Болван! Каторжанок арестовать. Вместе с выводком утопить. Нечего из волчат волков ростить.

– Никак не можно, – испуганно возразил Дураков. – Солдаты отказываются брать церковь приступом.

– Всех под трибунал отдам! – завопил обер-офицер.

– Не доводи солдат до греха, Иван Прокопьич, – угрюмо посоветовал подъехавший на коне Пётр Сыч. – Нам только ихнева бунта не доставало.

Смешилов не ответил. Стиснул зубы и процедил Дуракову:

– Пшёл вон, слизняк.

Расправившись с каторжанами, каратели погнали прикладами и нагайками мятежников – поселян и заводчан – к тесовому помосту на заводской площади. Их ждала своя экзекуция. Завидев идущих, острожный палач – дюжий мужичина в короткополой «сибирке» – скинул с плеч тёплый полушубок, свернул его и положил рядом с «кобылкой». Облачился в лёгкую овчинную безрукавку и закатал до самых локтей рукава пунцовой косоворотки. Он понимал, что сегодня ему придётся изрядно попотеть, чтобы за день перепороть целую толпу согнанных к «исправлению» преступников. Рядом с «кобылкой» уже стояла бадья с вымоченной в солёной воде лозой. На скамье лежал плетёный кнут с узлом на конце. Всё в полной готовности.

Один за другим поднимались заводчане на «лобное место». Скидывали отрепья и ложились на «кобылку». Вразумлял восстанщиков заплечник весьма усердно. Вымоченной тонкой лозой не драл, а заживо резал. Свист кнута, стоны изувечных, ропот толпы, всхлипы баб висели над площадью до той поры, пока палач окончательно не выдохся. Он обессиленно опустил руки со вздувшимися венами. Сел на лавку. Бугристой ладонью отёр обильный пот с низкого лба.

– Что за останов? – донеслось из возка.

– Дык рука отвалилась, ваш бродь, – угрюмо огрызнулся палач и кивнул башкой в сторону наказуемых. – Их, как вшей на гашнике… Пороть, не перепороть, а я один. Дайте помочи.

Смешилов подозвал к себе младшего урядника. Приказал Сычу:

– Впряги-ка своих молодцов. Пусть нагайками потешатся. А то мы эдак и до ночи не управимся.

Ветеран нахмурился, но распоряжение отдал. Вызвавшиеся добровольцы спешились, разложили на помосте рядами оставшихся небитых и взялись их драть нагайками. Сыч досадливо крякнул и под предлогом необходимости до темноты подобрать с поля боя раненых и убитых односумов, спросил дозволения у подпоручика удалиться с острожной площади. Тот, не отрывая хищных глаз от помоста, торопливо кивнул и приказал взять под свою команду несколько солдат-обозников, чтобы те тоже позаботились об убитых и уцелевших гарнизонных «инвалидах». Младший урядник с готовностью козырнул обер-офицеру и поспешил прочь от «лобного» места.

А площадь вновь взорвалась свистом плетева и стонами бунташников. Тем более что сам Смешилов, вытянув шею, зорко наблюдал за поркой. Бдел, чтоб служивые лупцевали бунтовщиков изрядно, без снисхождения и пощады. И хищная улыбка подтверждала его офицерское удовлетворение и даже наслаждение наблюдаемой картиной.

Временно управляющий Эрдман, напротив, нервно теребил тонкими пальцами форменную пуговицу на тёмно-синем кителе и боязливо косил взглядом на острый, загнутый вниз хрящ «клюва» обер-офицера. «Дал же Бог рожу!» К своему стыду, в этот ответственный момент он отчётливо осознавал, что сам смертельно боится подпоручика. До озноба под суконной шинелью. До зубовного скрежета. До тошноты…

Небольшой отряд «похоронщиков» отправился сначала на чистинку к земляному городку, а лишь затем, по окончании экзекуции, к рогаткам около Екатерининской церкви. Сначала разыскивали раненых и отправляли в заводской госпиталь к Зиновию Ноздре. После чего начали подбирать покойников. Их бережно складывали в обозные подводы для отправки к родне – в Минусинск и в Саянскую станицу.

Покончив с наказанием бунтовщиков, неутомимый Смешилов отбыл со своей командой из Малой Ирбы искоренять дух своевольства в приписных деревнях. Сычу с казаками приказал остаться