Сказания о руде ирбинской - Надежда Афанасьевна Кравченко

задышал. Смешилов схватил валявшуюся рядом с бывшим штрафником саблю Ермака, приставил клинок к горлу, намереваясь окончательно поквитаться с противником. Но его руку перехватил Пётр Сыч:

– Э-э! Погодь, Иван Прокопьич. Никак, это мой знакомец.

Подпоручик раздражённо приподнял клочкастую бровь:

– Откуда?

– Их этап я сопровождал до Малой Ирбы.

– И что?

– Мы с ним из одного котелка хлебали.

– А у меня во взводе он солдат на бунт подбивал. Бешеной собаке надо рубить хвост по самые уши, – отрезал каратель.

– Уважь ветерана. Дай знакомцу помереть по-человечьи, – настаивал казачий атаман и неодобрительно глянул в глаза Смешилову. Тонкие губы подпоручика язвительно сжались в ниточку. И он подумал: «Всё одно, скот, копыта откинет. А с атаманом ссориться не с руки. Может наклепать про меня за чрезмерное жестокосердие. Моргай потом перед командиром полка, что инструкцию «об умеренности в усмирении крамольников» не соблюл».

– Будь по-твоему, – уступил ветерану обер-офицер. Но прежде, чем отшвырнуть от себя башку штрафника, резким движением лезвия рассёк ему рот от уха до уха. Мрачно ухмыльнулся и с вызовом пояснил уряднику:

– Пущай вечная памятка на его роже останется. Другим наука. Ишь скоты, бунтовать вздумали…

Затем вытер клинок о халат арестанта и внимательно рассмотрел боевое оружие. Роговая рукоять сабли была неказиста, покрыта паутиной мелких трещинок. Да и щербатый клинок имел следы зачищенной ржавчины. Смешилов поморщился, пренебрежительно отбросил старинный клинок в сторону и пошёл к своему коню.

Пётр Сыч оттащил Бекетова под высокую, разлапистую сосну. На шершавой коре сделал памятку-затесь и вздохнул:

– Не обессудь, Тихон. Чем мог… – сложил штрафнику руки на груди, наскоро перекрестил и пообещал: – Как выдастся оказия, так сразу вернусь. Видит бог, похороню по-христиански. И крест поставлю.

Казаки теснили оборонщиков, оставляя за собой кучи изрубленных тел. Следом, не внимая стонам умирающих людей, прошла шеренга инвалидной гарнизонной команды. Наткнувшись на бревенчатые растопырки рогаток, остановилась, ожидая распоряжений командира.

Кучка оставшихся в живых заводчан, приписных крестьян и поселенцев тесно сгрудилась здесь, за рогатками, около стены Екатерининской церкви, как последней Божьей защиты. Побитые, но ещё не сломленные ополченцы крепко сжимали топоры, дубины и бесполезные из-за отсутствия патронов винтовки. Все с волнением ждали последней схватки. Неуёмный семинарист Санька Пугачёв, не стыдясь соседства церковных стен, матерно подначивал своих:

– Мать вашу-перемать! Хто из вас тут боягуз? Зрю, нет таковых. Стойте ж накрепко, благоверные. Покажем им… Пусть знают…

И под этот мат-перемат, звонко разлетавшийся по округе, каратели пошли на последний и решительный приступ. Быстро разобрав часть лёгких заграждений, гарнизонники с трёх сторон окружили бунтовщиков. С четвёртой стороны путь мятежникам преграждал заводской пруд. Бунтари оказались запертыми в ловушку.

Артиллеристы спешно вкатили в проход пушки, и Смешилов торжественно выступил вперёд:

– Немедля сдайтесь, ослушники! Только пикнете супротив…

Служивые вскинули винтовки и нацелились в мятежников. Казаки разом обнажили сабли. Артиллеристы направили стволы пушек на толпу и показательно зарядили медные дула разрывной картечью. Люди в ужасе отпрянули к церковной стене и притихли.

– Ну?! – Обер-офицер поднял руку для отмашки.

– Постой! Не дури, служивый! Хватит крови! Давай поговорим! – раздалось в толпе.

И навстречу подпоручику вытолкнули костлявого дедка, который, сгорбившись от груза лет, мелко засеменил к нему. Переговорщик, тот самый свадебный тысяцкий бунтаря Бекетова, робко остановился, покорно снял с седой головы баранью папаху, низко поклонился Смешилову и заискивающе попросил:

– Не стреляй, господин хороший. Яви начальническую милость… Мы согласные Богу и государю служить.

– А-а-а! – Обер-офицер ухватил старика за реденькую бородёнку и злорадно зашипел: – Вы не губернаторского Указа послушались, а моих пушек. Мер-рзавцы!

Сильным ударом в грудь он отбросил старика в сторону, повелел отделить каторжан и согнать всех в отдельную колонну. Повернулся к лейтенант-артиллеристу и гаркнул:

– Расстрелять!

Глава третья

Расправа

– Но позво-о-льте, сударь! – протестующе взвизгнул горный инженер Эрдман, подкатив в пролётке к финальному акту побоища.

– Не позволю! – резко возразил Смешилов и развернулся к инженеру. – Бунташную заразу надо истреблять на корню!

Эрдман столкнулся с таким жёстким прицелом ястребиных глаз, что сразу вспотел. Малодушно опустил глаза. Сдёрнул за лаковый козырёк с головы фуражку со щегольским бархатным околышем. Суетливо пригладил ладошкой гладкий зачёс. Отёр белоснежным платочком испарину покрасневшего лба и упавшим голосом промямлил:

– А кто мне руду добывать будет? Мне этак и завод не запустить. Я… я буду жаловаться… губернатору.

– Я здесь бог и царь! – запальчиво клацнул зубами подпоручик. Но опомнился и надменно процедил: – Я, милсударь, к вашему сведению, и следую распоряжению его превосходительства.

Обер-офицер вынул из брючного кармана мятый секретный документ. Перед растерянным взором «временщика» промелькнуло: «…главнейших бунтовщиков казнить, а к остальным участникам восстания применить различные меры наказания…» Смешилов быстро выдернул документ из рук Эрдмана, чтобы тот не мог прочитать в тайной инструкции Степанова, что данная карательная мера предусматривалась только в крайнем случае – «ежели иные меры воздействия на бунтарей не возымеют должного воздействия». Довольный собой, подпоручик заметил:

– Ничего, Олег Дмитрич. Вам ещё этого скота нагонят. Так что в убытке не будете. Вы только больше не миндальничайте с каторжнёй. А теперь смотрите и учитесь, как нужно обходиться с этим быдлом. Впредь пригодится…

И снова повернулся ко Льву Дуракову. Тот, вытянувшись в струнку, пожирал глазами командира. Смешилов сжал в ухмылке тонкие губы и приказал:

– Гони на плотину и топи мерзавцев.

Затем искоса глянул на побелевшее лицо горного инженера и сухо добавил:

– Псы худородные. На них даже пули-то тратить жалко.

В эту минуту каратель вновь показался чистоплюю Эрдману зловещим кладбищенским вороном. Инженер съёжился и не смел уже возражать…

…Связанных по рукам арестантов выстроили в один ряд. За ними простиралась равнодушная гладь заводского пруда, затянутая прозрачной плёнкой тонкого ледка. С другой стороны плотины неукротимо рвалась на волю незамерзающая стремнина реки-каторжанки.

Лев Дураков браво промаршировал перед рядом пленников и объявил им «наказание за особые провинности». Каторжане с деланным равнодушием выслушали смертный приговор. Только с посеревших губ молодого первогодка-домушника невольно сорвалось умоляющее:

– Помилте…

– Цыц! – оборвал его стоящий рядом с ним пожилой каторжанин. – Пред «шерстью» духа не теряй. Замолчь…

Паренёк, не отрывая застывшего взгляда от бушующей стремнины реки, глухо спросил каторжанского «чалдона»:

– Дядька, а вправду бают, што когда строили плотину, начальство прятало в её тулово забитых каторжан?

– Брешут, – осторожно ответил старый каторжник. Пристально вгляделся в белое лицо парнишки и заверил: – Честное варнацкое.

– Не-е-е. Чую. На костях стоим, – жалобно скривил тот синюшные губы, и по впалым щекам потекли светлые детские слёзы.

Каторжанин плотно прижался костлявым плечом к его плечу и почувствовал, как тот дрожит. Ободряюще шепнул:

– Держи фасон,