Сказания о руде ирбинской - Надежда Афанасьевна Кравченко

Затем сварливо скомандовал:

– Подсоби-ка лучше, бестолочь, вырыть могилу. Не под силу мне одному. Уж дюже долговязый упокойник. – Старик махнул рукой. – А дале примучивать тя не стану.

– Ты чё, бать? Право слово. Не серчай уж на меня. Я и зарыть подмогну, – сконфуженно пробормотал парень и с готовностью подхватил изрубленное тело бунтовщика под мышки. И вдруг изумлённо вскрикнул: – Батя, да он дышит!

– Чивойта? Не могёт быть! – Ветеран тоже наклонился, приник к лицу каторжанина и уловил слабое, чуть заметное дыхание. – Ей, правдушки! – обрадовался ветеран, приложил руку к широкой груди острожника, сухой ладонью ощущая слабые удары мятежного сердца. – Паря, – приказал Пётр Сыч первогодку, – достань-ка мне бурку.

Казачок снял притороченный к седлу войлочный свёрток. Старик бережно завернул каторжанина, и уже вместе они перекинули свёрток через конскую спину. Ветеран строго наказал молодцу:

– Ты звоны-то не звони полчанинам про мою приязнь к ватажнику. Мало ль, хто и как взглянет на то? А чуть што, твоё дело – сторона.

Он легко шевельнул удила, и чуткая Лакомка бережным шагом направилась к заводской лечебнице.

Зиновий Ноздря неторопко отворил дверь. Узнал давнишнего приятеля Артемия Сухорукова. Казак, поднапрягшись, снял тяжёлую поклажу и положил у ног лекаря:

– Зиновий, за ради Христа, прими ранетого.

Лекарь неохотно отвернул край свёртка:

– Што-то обличье больно знакомое?

Внезапно насторожился, недовольно буркнул:

– Да эт никак бунташный главарь? Прозвище у нево ищё такое…

Сыч кивнул головой:

– Полтора Ивана. Ну и чё? Рукомесло твоё такое – врачевать всех.

Лекарь насупился. Тогда Пётр Сыч искательно заглянул в осоловелые глаза заводского Эскулапа:

– Я за бережь заплачу. – Он достал из кармана гаманок, пошуршал ассигнацией. – Не побрезгуй, Зиновий Еремеич, червонцем.

Лекарь быстро выхватил из его рук ассигнацию, и та мигом исчезла в бездонном кармане халата.

– Пошто хлопочешь за каторжника? Сродственник, чё ли?

– Знакомец, – коротко пояснил младший урядник.

Лекарь развернул свёрток, мельком осмотрел раненого, свернул цигарку из махры, закурил и раздумчиво покачал головой:

– Взять-то возьму, но заручки не даю. Уж больно неважнецкий твой приятель. Считай, одиннадцать штыковых ран в спине.

– На всё воля Божья, – кротко ответил ветеран. – Но ты уж, Еремеич, расстарайся… Будь ласков.

Как только казак удалился, целитель позвал своего ученика Афоньку Манрышина. Подлекарчонок заметил явную неохоту Зиновия возиться с острожником.

– А можно, дядька Зиновий, я арестанта выхаживать буду?

Зиновий только обрадовался:

– Да за ради бога! Оттащим его в чулан, и валандайся сколь хошь, – и поощрительно похлопал подростка по плечу. – Востри, Афоня, сноровку.

Он помог подлекарчонку занести раненого в холодный чуланчик, положил его на замызганный пол и больше уже здравием каторжника не интересовался. Афоня осмотрел тело и обратил внимание на то, что из всех штыковых ударов только два были сильны и опасны. Парнишка прокалил на свечном пламени цыганскую иглу[427], выковырял пулю из ноги и, напряжённо сопя курносым носом, начал старательно зашивать располосованный саблей рот. Когда острожник в беспамятстве стонал от острой боли, Манрышин останавливал несмелую руку и тихо ревел. И снова уговаривал себя:

– Терпи, Афоня. Ишо чуток… несколько стежков…

Закончил, вытер кулаком слёзы, критически осмотрел свою неумелую «штопку» и снова запричитал:

– Осподи! Што ж я, дурень, здряшно шлындал и толком-то не учился? Хуть што-нибудь бы углядел у Ноздри. Щас как бы сгодилось энто дядьке Тихону. Вишь, как всё не в аккурате вышло.

Чтобы успокоиться, он принялся запаривать заговорные травки из полотняных мешочков своей бабки – луказской колдуньи. Потом, по несколько раз на дню, кое-как вливал взвары в запёкшийся рот и смачивал настоями колотые раны на спине. Врачевал, как подсказывали чутьё и бабкины наставления.

Тем временем женщины, покинувшие церковь, с воем бросились за подводами – в надежде найти своих родных и проводить в последний путь. Им вслед загудел размеренным погребальным гулом церковный колокол. Это Аграфёна, сочувствуя страдалицам, вновь зависла в колокольных верёвках, призывая народ к вселенской скорби.

Батюшка Михайло Попов, прихватив требник и кадило, безмолвно двинулся за бабьей процессией, считая, что без отпевания никак нельзя, не по-христиански это. Мол, мы не варвары какие… Но когда он увидел огромный чёрный зев могилы, а в ней груду беспорядочно брошенных тел, тут же забыл все слова нужного канона. Он поднял страдальческий взгляд в небо. Ему показалось, что солнечный диск выглядел очень странно. Чёрная тень медленно надвигалась на него, пожирая заодно и дневной свет. Тревожная темень пала на землю. Чёрное вороньё, обсыпавшее верхушки кладбищенских деревьев, тучей взмыло вверх, заполнив громким карканьем и хлопаньем крыльев всю округу. Священник ахнул:

– Ах, ты! Никак замертвение солнца?

Торопливо покрестился и возопил:

– Господи-и! Не отвержи от нас лика светлого! Не карай за грехи тяжкие!

Бабы перестали выть, испуганно закрестились: «Конец света?!»

Солдаты, разогнув натруженные спины, чувствуя свою человеческую вину, робко потянулись грязными перстами к потным лбам. И чёрная тень с усилием начала сползать с солнечного диска. Посветлело.

Просветлело и лицо пастыря:

– Благодарю тя, Господи, за великую милость к нам, грешникам!

Со слезами умиления он повёл требу отпевания усопших. От имени Всевышнего даровал им надежду на посмертное прощение грехов, а за прижизненное долготерпение обещал блаженную жизнь в пажитях[428] небесных – без страданий, тягот подневольного труда, неизбывного горя и мук голода. А когда закончил, опустил кадило, горестно покачал жидковолосой головёнкой и вздохнул:

– Рёк я вам: «Меч возмездия обоюдоострый». Не вняли, чада неразумные. Вот и лютует смерть сослепу.

Вернувшись в храм, священник устало сложил все «атрибуты», тщательно умылся, ненароком глянул в зеркало и обомлел. На него смотрел абсолютно седой старик…

Глава пятая

Ба-бах! И всё…

Сумерки сгущались над рудничным поселением. Поротые на помосте ссыльнопоселенцы, что теснились в колодничьем околотке[429], перевязывали друг другу кровоточащие раны, тихо, но взволнованно переговаривались. Ходили жуткие слухи, что наутро им для острастки вырежут ноздри и выжгут «знаки» на лбу и щеках. И лишь потом водворят в прежние жилища под строгий надзор заводской администрации. Санька Пугачёв с этим смириться никак не мог и склонял узников к побегу. Мол, ежели вырваться из острога, то можно беспрепятственно бежать по тракту к Енисейску, а там прописаться в мещане. «На заставах, – убеждал отступник-семинарист, – ежели дать копейки две или три, таможенные инвалиды[430] пропуск чинят и без пачпортов». Сам он, хоть сейчас в побег, но одному не осилить из-за рваной спины. И хотя многие соглашались с его доводами, но вопросы оставались. Первая загвоздка