Сказания о руде ирбинской - Надежда Афанасьевна Кравченко

письменному распоряжению генерал-губернатора Восточной Сибири Лавинского «О предупреждении побегов рабочих на заводах губернии», сначала наказали ста ударами кнута, а потом увеличили сроки каторги вдвое. Особо злостных, оказавших упорное сопротивление, бунтарей уже пожизненно заковали крест-накрест железными обручами.

Вскоре по распоряжению губернатора десять казаков во главе с младшим урядником Петром Сычом из Саянской станицы были окончательно прикомандированы к Ирбинскому заводу для несения постоянной строжайшей службы.

А в это время корчившаяся в родовых муках в церкви Святой Екатерины рудоразборщица благополучно разрешилась от бремени. Явился на свет раб Божий Василий Шадрин.

«Окрестить надобно новорожденного», – озаботился с улыбкой Михайло Попов, узнав новость. Наплескал в купель вольной ирбинской воды, освятил её, поднял глаза на икону Христа Спасителя и мысленно попросил прощения за нарушение неизменных правил святого ритуала: «Прости, Господи, недостойного твоего служителя, ибо скорое крещение сие произвожу не по моему хотению, а ради человеколюбия. По настоятельной просьбе родильницы. Нечиста она, а отказать не могу, ибо не ведает матерь, сохранят ли наказатели им жизнь. Не для себя, грешницы, просит она Царствия Небесного, а боится, что первородный грех отправит некрещёную душу в геенну адову».

Он принял младенчика из рук крёстной матери Лизки Жирёхи, погрузил новорожденное чадо в ледяную купель и сказал:

– Терпи, раб Божий, раз угораздило явиться в неправедный мир. То ли ишо тебе предстоит претерпеть?

Священник и подумать не мог, что не далёк от истины, что держит в руках будущего возмутителя старателей на одном из золотодобывающих приисков Енисейской губернии. И младенец дал понять это, заявив свой первый протест – завопил громко, во всю глотку…

Часть третья

Время собирать камни

Глава первая

Убежище аспида

Долго в запале шли беглецы вверх по горе. Миновали штольню, перевалили через вершину и уже медленно, но без остановок, тащились вниз по склону всё дальше и дальше от рудника. Совсем обессиленные, они остановились и рухнули под первую разлапистую ель только тогда, когда на тайгу уже опустилась беспроглядная ночь. Отдышавшись, наломали лапника и уложили на него беспамятную Аграфёну. Ванька снял сермяжный кафтан и бережно укрыл им так и не пришедшую в себя женщину. Убедившись, что Аграфёна дышит, оставили её в покое, посчитав сон лучшим лекарством. Другого всё равно не было. Да и ран никаких не обнаружили. Только лёгкая царапина на щеке от каменного осколка. Видимо, просто оглушило и слегка контузило. «Оклемается. Бог здоровьем не обидел…» – тепло подумал Ванька.

Беглецы разожгли костёр и стали устраивать свою лёжку. Удивительное дело: всё это время двое задир, охальник-семинарист и балагур-карманник, не кичились злоязычием, не ссорились, понимали друг друга с полуслова. Схожесть характеров оказалась весьма на руку в сложившихся непростых обстоятельствах. Поодиночке пропали бы…

– Амба, Санёк! Передохнём малость, да дале рванём, лишь только свет забрезжит. Недалече от рудника ушли. Надо поскорее к убежищу добраться, – бухнулся на лапник уставший Ванька.

Сашка Пугачёв уставился на него:

– К какому ещё убежищу?

– Мы с Полтора Ивана и Мироном Петровым ещё в первый побег там прятались. Дорогу я запомнил. – Он махнул рукой на очередное крутое взгорье. – Ещё пару горушек перевалим, выйдем к скальным отрогам. Вниз по ущелью и в ложбину меж скал, – пояснил Сиверцев и уверил недоумевающего семинариста: – Место шибко укромное. Чай, поди, и наш балаган ещё сохранился. Будем, как у Христа за пазухой.

Он подкинул в костёр смолистых веток, заботясь о тепле для Агафёны, и добавил:

– Ты первый покемарь, а я опосля.

– «Какой балаган, за какими горами-лесами?.. Хлеба-то ни куска». Господи, даруй мне, грешному, сон безмятежный и праведный. Аминь! – вздохнул Пугачёв, смежил глаза и тут же шумно засопел носом.

Ванька притулился к нему спиной, укрывшись краем длиннополого шабура семинариста. Пригрелся у пламени костра и незаметно для себя тоже провалился в тревожный сон. И не услышал, как вскоре на дым костра из чащобы тихо выехал вооружённый всадник. Остановился в пролеске, издали обозревая спящих. Сообразил, что те не опасны, ибо караула нет. Сами безоружны и числом всего трое. Он спешился, успокоил коня, затянув лёгким узлом узду вокруг берёзового ствола, и тихой сапой двинулся к кострищу. Кинув короткий взгляд на двоих человек, спящих под одним шабуром, остановился на третьем, укрытом сверху вполне справным кафтаном. Глаза разбойника загорелись: «Лёгкая пожива! И возиться не надо». Сдёрнул кафтан и застыл. На него смотрело изнурённое, мертвенно-бледное, но такое знакомое лицо… Нет, глаза были закрыты. Но он-то знал, на всю жизнь запомнил, что стоит ей поднять веки в оправе густого частокола ресниц, как на него брызнут смородиновой спелостью огромные, раскосые глаза. И сердце зайдётся, душа запоёт, тело затрепещет… «Аграфёна!»

Разбойник сначала растерялся, но быстро спохватился, завернул «добычу» в тот же кафтан, перекинул через плечо и подался обратно в подлесок. Не заметил, как шальная ветка зацепила серый вязаный платок и стянула его с головы пленницы. Качнула раз неподъёмную тяжесть и сбросила скользкую шерсть в рыхлый снег. Всадник наотмашь хлестнул чёрного, как мгла преисподней, коренастого мерина и быстро порысил назад по тропе. Едва заметная извилистая тропа скрытно вела по отвалу горы к курумнику[438] вдоль берега реки. Вильнула в потаённую глухомань, шмыгнула меж склонов двух гор в урманную[439] укромину и резко оборвалась на плоской ложбинке. Здесь, под чахоточно-тощими пихтами, притаилось варначье жильё – никудышная, наспех сколоченная заимка с неошкуренными бревенчатыми стенами, со временем покрывшимися болотно-ржавыми пятнами лишайников. Плоская обомшелая крыша из толстых тесин с годами так придавила к земле низкую постройку, что та по-старушечьи скособочилась и уткнулась тёмной дверью в снег. Крошечное волоковое[440] оконце, как будто исподлобья, с подозрением глядело на небольшое подворье, где под навесом стоял дымокур из ржавого жестяного бачка. А дальше виднелась щелястая стайка с пригоном для коня. Все постройки летом удачно скрывала окружавшая их со всех сторон густая поросль, зимой – толстый снежный покров.

Всадник спешился, взвалил на плечо свёрток и понёс в избёнку. Положил безмолвную ношу на топчан, застеленный разным тряпьём. Засветил огарок свечи и вгляделся в бледное лицо женщины, не понимая, почему та до сих пор в обмороке. «Уж жива ли?» Приложился ухом к груди, услышал тихий, как у воробушка, трепетный стук сердечка. И в это время Аграфёна открыла глаза. Сквозь зыбкую пелену забытья увидела низкий, закоптелый до черноты потолок, слабые отблески свечи и косматую мужскую башку с грязными липкими лохмами на своей груди. Ей стало тяжело и муторно. Она