Сказания о руде ирбинской - Надежда Афанасьевна Кравченко

вынесли на свежий воздух и положили под заснеженной елью. Сиверцев тяжело рухнул рядом на ствол выворотня. Слёз почему-то не было. Ссутулившись, долго смотрел, как падают снежинки на гладкое, без единой морщинки, красивое лицо. И почти не тают. Ванька залюбовался ею. Лёгкий ветерок игриво пошевеливал пушистые вьющиеся пряди. Вот сдвинулся один смолистый вьюнок и открыл косой шрамик на мертвенно-бледном лбу. «Откуда он у Аграфёны? Что я вообще знаю о докаторжной жизни этой, невозможно красивой женщины? Ничего не знаю. А теперь уже не узнаю никогда… Прощай, моя… несбывшаяся любовь». Он взволнованно поцеловал её, взял за руку. Солнечный луч блеснул отзывно на венчальном кольце, будто хотел сказать что-то. И Ванька понял. Снял обручальный завет, завернул в небольшую тряпицу и спрятал в потайной карман кафтана, шепча клятвенное обещание. Попутно вспомнил про шаль, что под рубахой грела его теплом Аграфёны. Выдохнул «спасибо» и прикрыл ею лицо покойницы. Вдруг ему тяжело сдавило грудь, дыхание на миг остановилось, и долго зревшие слёзы всё-таки хлынули наружу – горьким потоком признания в неразделённой любви…

И ни ему, ни охальнику Пугачёву не дано было сейчас видеть то, что неподвластно зрению живых людей. Сквозь снежную пелену, рядом с телом женщины медленно проявилась неподвижная тень кряжистого мужика в мохнатой собачьей дохе и в чёрной мерлушковой ушанке. В мощном, волосатом кулаке убиенный муж, Константин Шапошников, крепко сжимал преступную, узорчатую опояску. Помахав ею над телом, мрачно посмотрел на убиенную и низким, потусторонним голосом завёл:

– Каешься, лярва? Говоришь, все локти обгрызла? Ну, ну… На добре спасибо, – погрозил опояской, точно кнутом-плетью, и мрачно добавил: – А за грех всё одно поплатись.

Призрак-нелюдим наклонился, сильным рывком вынул из тела прозрачно-тонкую тень покойницы, сграбастал её в охапку и с диким хохотом вознёсся в пасмурное небо…

Ванька поднял заплаканное лицо и, обращаясь к сгинувшему побратиму Тихону, прошептал:

– Прости, братуха. Не уберёг твою жёнку.

Помолчал в глубоком покаянии, очнулся и обратился к Пугачёву, сдвинув уже по-деловому брови:

– Ты, Санёк, лопату в хозяйстве злодея пошукай. Могилку справить надобно. Да выведи-ка сюды изверга на правёж. Поспрошать хочу гада ползучего. И карабинчик прихвати. Сгодится.

Сашка Пугачёв, изведенный бездельем за время переживаний товарища, резво взялся за дело. Нашёл лопату в пристройке, даже кирку каторжанскую обнаружил. Рассуждал себе: «Кирка – самое то для мёрзлого слоя. А дале землица полегче будет. И лопатой сойдёт». Затем за шиворот выволок обвисшего, как куль с тряпьём, Сергея Макеева. Прикладом в спину поставил его на колени перед Сиверцевым, тоскливые глаза которого сразу вспыхнули недобрым огнём. Ваньша взял в руки оружие, и разбойник съёжился, понурив голову. Но карманник, как ни странно, велел развязать руки убийце. На молчаливое удивление Макеева ответил кривой ухмылкой:

– А ты чё думал? Едним патроном отделаться? Лёгкой смертушки не будет, злыдень. Мне не в интерес. Бери струмент. Копай могилу и заодно исповедуйся. Всё как на духу…

Убивец послушно принялся шуровать киркой, то и дело оборачиваясь в сторону Сиверцева. А тот, проверяя заряд, вкрадчиво начал:

– Во-первых, растихари-ка мне своё прозвище? А будешь молчать, мы тя и без спросу возьмём под красный галстух[443].

Безобразное лицо Макеева побледнело:

– Смутак.

– Сму-та-ак? – с раздумчивостью протянул карманник. – Што-то я о нём не слыхивал. Но бачу, ты нашего сукна епанча[444].

Он наморщил рябой узкий лоб и вопросительно посмотрел на Пугачёва. Санька ошарашенно выпалил:

– Ты што, Ваньша? Вчера ночью родился? Это ж тот тать, што на всю округу разбоем ославился. Он же наших ирбинских бегунцов убивает и до нитки разболакает.

– А-а-а… Помню, помню. В первом побеге было. Яков Шилов, когда хоронились в его сарае, баял про какого-то аспида. Теперь понятно, откуль у энтой змеюки столь барахлины, – до скрипа стиснул стылые челюсти карманник. Кивнул семинаристу: – Оглаголь нам, поповский отместник, што там по энтому случаю Святое Писание гласит?

– Хто похочет взять у тебя рубашку, отдай ему и верхнюю одёжу, – наугад брякнул Пугачёв, пытаясь понять мысль ватажника. Но тот досадливо поморщился:

– Бесовской базар! Ты ишо скажи: «Морду под оплеуху добровольно подставь». – Он сердито нахмурился на бестолковость опального семинариста. – Я не о барахле вовсе. Ты нам о законе возмездия оглаголь.

– Око за око. Зуб за зуб, – торжественно выпалил Санька, наконец, догадавшись, куда клонит товарищ.

– И жизнь за жизнь, – бесстрастно закончил Сиверцев. Кирка выпала из рук Макеева, и он бухнулся на колени:

– Браты. Не губите. За то вам весь хабар отдам.

– Хабар? – заинтересовался карманник. – Где-то я это уже слышал? Ну, и хде твой схрон?

– В избушке, под топчаном шкатулку упрятал.

– Санька, подержи-ка ружжо, присмотри за ним. Я пошурую в фатере.

Сиверцев юркнул в заимку и вскоре вынес в руках жестяную коробку. Нетерпеливо подёргал за тугую крышку, но она не поддавалась. Поддел лезвием и открыл шкатулку, что наполовину была набита тусклыми медяками. Почерпнув из кучки почерневшие копейки и пятаки, задумчиво стал пересыпать их с ладони на ладонь, вслушиваясь в негромкий звон медяков. Осуждающе покачал головой:

– А вить кажная копейка – чья-то жизня. Сколь грошиков, столь и бегунцов тобой лишены жизни.

И отдёрнул ладонь от потёртых кругляшей, словно обжёгся о раскалённые угли. Торопливо захлопнул жестяную крышку, положил шкатулку на ствол выворотня:

– Лады. Сгодится. Но… – Сиверцев цокнул языком и хитро прищурился, – маловато будет для откупа. – Мотнул головой в сторону покойницы: – Ты мне за энту житуху задолжал, злыдень. Ты копай, копай… Да поведай об ней всё без утайки. А там и порешаем…

Волосы на голове Ваньки встали дыбом, когда он услышал чудовищную историю жизни каторжанки. И замуж-то отдали насильно. И муж-то попался изверг и пьяница. И к любовнику кинулась, как в омут. И «омут» оказался гнилым болотом: затянул в преступление, а наказание на неё повесил. Вот и выходит, что чиста Аграфёна и невинна со всех сторон, а хлебнула горя и приняла смерть ни за что ни про что…

И решение сложилось само собой. Но вслух Иван не сказал ни слова, лишь подумал: «Ещё бы одного изверга сыскать, Пашку Жибинина…»

Молча зарыли неглубокую могилку. Закончив, воткнули крест из двух связанных палок. Постояли ещё в сокрушённом молчании. Сиверцев угрюмо буркнул:

– Ты б, рясоноша, хуть как-то отпел бы покойницу.

Распоп в смятении начал припоминать полагающиеся молитвы. На ум приходило отрывочное, сумбурное:

– Упокой, Господи, душу усопшей Аграфёны… Прости ей грехи вольные и невольные. Озари душу, омрачённую горестями земной жизни… Всели в райскую обитель. Ибо…

– …чиста и невинна, аки агнец небесный, – завершил карманник.

– Аминь, – согласился семинарист.

Убийцу Макеева