Сказания о руде ирбинской - Надежда Афанасьевна Кравченко

Тихон, пытаясь угадать, что за потаёнка замотана в линялый лоскут, пощупал твёрдыми пальцами узелок. Было что-то маленькое, круглое и твёрдое. Задумчиво наморщил широкий лоб:

– Хм! Занимательно. Што же энто?

Подлекарь потупил голубые, как ласковое апрельское небо, глаза и едва слышно проговорил:

– Сказывали, сам всё поймёшь.

Тихон Бекетов получил окончательный расчёт в заводской кассе и быстро зашагал к башенным въездным воротам острога. Развернул тряпицу, и его лицо потемнело. На свёрнутой ассигнации лежало выкованное из чугунного звена арестантской цепи обручальное кольцо. Не его. Его кольцо всегда было при нём. Выходит, зря не верил, што какая-то отчаянная каторжанка подорвалась на плотине. Нет больше Аграфёны. Он повесил кольцо на свой гайтан и стал рассматривать сотенную ассигнацию. Грустно усмехнулся: «Знает, Ваньша, што я на крестьянскую колодку скроенный. Разбойничество будет не по нутру. Денежное вспоможение выдал».

В деревне Бекетов встал на постой в самую захудалую избёнку приписного крестьянина. Некоторое время ходил по Берёзовке, присматривался, раздумывал, где приложить свои руки. От крестьянского труда бывший дезертир сызмальства напрочь отбился. Кроме как тянуть солдатскую лямку да дробить кайлом свод забоя, ничего уже не умел. Да и душа от горя скукожилась, как ссыхается и деревенеет со временем кожа арестантских котов. От безнадёги нанялся поначалу в батраки к своему домохозяину – за постой и прокорм. А тот и рад был. Детвы полна изба, да все малолетки. Не трудники ещё. Один чалдон колотится – и на пашне, и во дворе. Не до всего руки доходят. А тут, хоть и бывший каторжник, а всё ж работник дюжий, почти что бесплатный.

Однажды за рекой Берёзовкой, на хозяйском гумне, они с хозяином молотили высушенное в овине зерно. Работал Тихон в охотку. Изо всех сил бил молотилом по высохшим ржаным снопам, выколачивая заодно из своего истерзанного нутра тягостное уныние. К вечеру работники выдохлись. Присели отдохнуть. Бекетов задумчиво пересыпал зерно в ладонях. Вспоминал, как его матушка целыми днями сухонькими руками крутила тяжёлые жернова ручной мельнички, как монотонно ширкали круглые камни, а мучная пыль оседала на затасканную вязанную кофтёнку и сыпалась в подол заплатанной юбчонки. А рядом, подбоченясь, стояла злая свекровь и блажно вопила:

– Матрёна! Куды зенки пучишь? Пошто мимо сыпешь? Корми тя, дармоедку, с твоим выродком.

Он ощутил на губах сладкий вкус макового пряника, который в их запечном закутке мать тайно совала ему в ручонку. А сама потом всю ночь крутилась на постели, не зная, как уложить натруженные руки, чтобы не мозжили. И понимал теперь Тихон, как дорого давался матушке утаённый от свекрови гостинец. И такой жалостью ко всем безответным русским бабам вдруг сдавило горло ссыльнопоселенца, что он чуть не задохнулся. Бережно ссыпал зёрна в общую кучу и просветлел ясным взором:

– А пойдёшь ко мне, хозяин, в кумпаньонщики?

Крестьянин оторопел и в замешательстве уставился на клеймёный лоб бывшего каторжанина. Страх захолодил ему спину меж лопаток: «Вот и закончилась дармовщинка. Разбойный промысел умыслил варначина. Откажешься, пустит красного петуха, и останешься с семейством с голым задом на пепелище».

Он с опаской отодвинулся от Тихона. Жалобно проскрипел:

– Окстись, мил-человек! Куды мне в леса. Семейством обременён.

Тихон удивлённо посмотрел на него, понимающе усмехнулся:

– Да я не об том. Ветряк будем ставить.

– На какие шиши? Чё с меня возьмёшь-то?

– Так на задворках твоей усадьбы и будем ставить. Деньжата есть.

Тихон выдал ему часть денег и отправил в город искать мастера, умудрённого в строительстве мельниц. Самому-то из-под полицейского надзора выходить нельзя было. Домохозяин после неоднократных поездок привёз-таки опытнейшего на весь Минусинский уезд столяра-плотника.

Правда, мастер оказался ветхим старикашкой, очень сварливым, но знающим и въедливым. И дело пошло. Всю зиму под его едучим присмотром мужики рубили «шатровку»[445]. А когда срубили четверик[446], старый мастер вновь велел ехать в город, добывать нужную «механизму». По весне приказал Тихону обшарить все горы в окружье Берёзовки, а сыскать подходящие камни для постава. Искал их Бекетов целый месяц, потому как не каждый камень годен для жерновов. «Плохой камень раззорит, хороший обогатит», – ворчливо назидал мастер.

К следующей осени закончили работу. Теперь на задворках высилась постройка из толстых добротных брёвен, издали похожая на сторожевую башню. Старого мастера отблагодарили щедрым застольем и лестными похвалами. Бекетов отдал последние сорок шесть рублей, и хозяин с почётом отвёз старика в город.

И потянулись к заднему двору приписного крестьянина подводы с зерном со всей округи. Обратно – обозы со свежей мукой. Цены у мукомолов были сходные. Не обременяли приписных крестьян. А вот для богатеев – на особицу. Закряхтел как-то по случаю лавочник Бенедикт Патюков, услышав цену своему заказу. Неохотно вытащил из кармана чёрно-бурого камзола тугой кошель. Заканючил с жалобной укоризной:

– Побойся бога, мил-человек. Рази можно обдирать, как коза липку, своего ближнего? Помилосердствуй.

Но бывший каторжанин так глянул на него, точно булыжником двинул. Не торгуясь, молчком указал на дверь. Вот и поспорь с таким. И в город не погонишь подводы – дороже станет. Скрипя зубами заплатил торговец запрошенное и всю обратную дорогу чертыхался и честил новоявленного мукомола. А тому что? «Как аукнется, так и откликнется».

Однажды вечером Тихон отправился сполнять новую задумку – рубить пристройку к мельнице. Хотелось уже отделиться и не стеснять в небольшом пятистенке многодетное хозяйское семейство. А когда дошёл до места, к своему удивлению обнаружил дверь мельницы распахнутой. Тихон бесшумно подкрался к двери, заглянул вовнутрь помещения и затих. В полусумраке около мучного жёлоба, рядом с подвешенным к нему пустым мешком, копошился маленький человечий силуэт. Воришка шебуршил ручонкой в мешке и жадно слизывал с ладони остатки муки. Тихон шагнул вовнутрь и захлопнул за собой дверь. От хлопка «тень» кошкой подскочила на месте. Заметалась из угла в угол в поисках лазейки. Но её не было. Весь дверной проём наглухо загораживал дюжий страхолюдный мужик. Гибкая «тень» забилась в пустой угол и, пронзительно визжа, в ужасе закрыла лицо руками. Бекетов закрыл дверь на защёлку, но отодвинул задвижку на маленьком оконце. Неяркий вечерний свет пролился внутрь мельницы. Теперь Тихон мог хорошо рассмотреть воришку. Судя по широкому, пыльному подолу шёлковой рубахи, скорчившаяся фигура была женской. Причём – инородкой. Из-под узорчатого платка, туго стянувшего лоб чужачки, змеились две длинных смоляных косы. В распахе короткой, расшитой шёлком безрукавки проглядывал обтянутый бархатом нагрудник. На нём, даже в тусклом вечернем свете, блестело множество