Сказания о руде ирбинской - Надежда Афанасьевна Кравченко

Бекетов отступил немного назад, чтоб своим страхолюдством не напугать незваную гостью, и осторожно спросил:

– Ты чьих будешь? – успокаивающе выставил вперёд пятерню. – Не пужайся, не трону. Кыргызка? – спросил добродушно и сам продолжил: – И очень голодная…

Чужачка отняла ладони от лица, и сердце ссыльнопоселенца резанул затравленный взгляд жгуче-чёрных глаз. Лицо незнакомки, почти подростка, было нежным, светилось сияющей чистотой только что распустившегося в снегу первоцвета. Девушка залопотала что-то горячо, отрывисто. Тихон замахал рукой:

– Погодь, погодь. Не щебечи. Щас принесу тебе чой-нибудь поесть. Жди, я скоро.

На всякий случай запер за собой дверь на оборотную защёлку и пошёл в дом. У хозяйки попросил налить похлёбки. Та удивилась: «Недавно тока снедали». Но потом подумала: «Мужик дюже здоровый. Намашется топором, вот и тянет на выть[447]». Налила в глиняную миску до краёв похлёбки, отпластала ножом изрядный кусок ковриги. Тихон прихватил с собой деревянную ложку и вернулся на мельницу. Поставил миску на пол. Сам отодвинулся подальше к двери. Инородка юркой ящеркой шмыгнула к еде, сцапала посудину и вновь забилась в угол. Жадно замельтешила ложкой в чаруше[448], словно не ела уже не один день. Бекетов сидел напротив и озадаченно размышлял: «Ни хрена не понимаю. Одёжа на ей справная. Видно, что из богачек. Чё ж тогда она с голодухи на мельню-то полезла?» А потом решил: «Утро вечера мудреней. Завтра из Луказского прибудет обоз с выхрещенным инородцем Пипелом. Пусть перетолмачит с девкой». Снял с гвоздя овчинную доху, кинул инородке и показал пальцем на крутую лестницу, ведущую в открытый люк второго перекрытия мельницы. Там был топчан, который он сделал для себя:

– Шуруй наверх, я тут переночую. Завтра работы…

Когда наверху захлопнулась крышка люка, накидал мешковин около дверей. Угнездился кое-как на тонкой дерюжине, прислушался к насторожённой тишине наверху, грустно усмехнулся: «Уберегается, чучмечка. Знать, крепко изобижена кем-то». Долго не мог уснуть. Сердце ломило от тоски по жгучим глазам Аграфёны. Только взгляд у каторжанки никогда не был таким пугливым. А наоборот, колюче-зацепистым и всегда готовым к отпору.

Рано утром Тихон проснулся от топота копыт. Выглянул в оконце: около заплота десяток конных кыргызцев траву копытами топчут. Кричат что-то по-своему, ружьями для острастки трясут.

– Эге! – смекнул Тихон. – Кажись родня чучмечкина пожаловала. Пропажу сыскали. Вот не было забот, так завела баба порося.

Поднялся наверх и рывком сдёрнул сонную инородку с топчана. Она взвизгнула, тонкими ручонками упёрлась в могучую грудь поселенца. Но Бекетову недосуг было втолковывать инородке, чего он от неё хочет. Сграбастал под мышку, снёс вниз, поставил около оконца. Показал пальцем на всадников:

– Твои?

По тому, как она вздрогнула и съёжилась, понял: «Точно. За ней». Показал рукой на дверь:

– Топай к родичам.

Девушка подняла на него тоскливые, затравленные глаза и медленно поплелась к выходу. И столько было в её понурой спине покорной незащищённости, что у Бекетова от жалости заныло сердце. Но переборол себя, подумав: «Не хватало ишо в дела инородцев вмешиваться. Мне, поднадзорному, это ни к чему».

Кыргызка добрела до порога и тут словно споткнулась. Взъерошенной кошкой отпрыгнула от двери и метнулась в облюбованную укромину. Съёжилась в углу, отчаянно замотала головой:

– Чох. Чох[449].

– Не хочешь, значитца. Ну, ну! И чё мне теперь с тобой делать?

Тихон присел перед ней на корточки, осторожно погладил загрубелой ладонью по склонённой голове:

– Посиди покедова. Щас придут подводы с Луказского. Там разберём, что к чему.

Вскоре из Луказского действительно прибыли две подводы. Одной из них правил всегда весёлый, разбитной мужик Илья Мальцев, другой – его батрак, выхрещенный инородец Пипел Питежев. Илья поздоровался с вышедшим навстречу мельником и обеспокоенно поинтересовался:

– Што это у тебя нынче кыргызцев понатолклось? Уж больно шибко колготятся. Каб пулять из луков не взялись.

Тихон взвалил на спину один куль с зерном и попросил знакомца:

– Ты б велел своему работнику зайти в мельницу. Всё одно сидит, ногами болтает. Прибыль у меня нежданная. Пущай перетолмачит с девкой, как да што?

Наёмный работник Мальцева, щупленький старикашка в широкополой безрукавке, сидел на подводе, свесив костлявые ноги в добротных сагырах, и важно попыхивал длинной черёмуховой трубкой. Узенькие глазёнки наёмного батрака простодушно наблюдали, как хозяин взваливает тяжёлый мешок себе на хребтину.

– Да за ради бога! – ухмыльнулся Мальцев и озорно подмигнул ссыльнопоселенцу: – Чё? Умыкнул, што ли, девку с улуса? Щас многие берут за себя кыргызок. Чалдонки-то до поселенцев не больно охочи.

– Говорю же, – с досадой отрезал Бекетов, – сама прибилась. Главное, возвращаться не хочет. Да тока упреди ево, штоб крепко держал язык за зубами, – намекнул он на чрезмерную говорливость знакомца.

У Ильи в глазах заплясали озорные чёртики. Он шутливо ладонями накрепко запечатал себе рот. Затем «распечатался» и улыбнулся в пшеничные усы. Пошёл, пошептался с Пипелом и нарочито громко прикрикнул на наёмного работника:

– Харачы[450], харэ зад греть, иди посчитай в мельне мешки.

Питежев потрусил к мельнице. Когда мешки были перетасканы и с помощью ворота подняты на третий ярус мельницы, а зерно ссыпано в бункер, к ним прителепал Пипел. Старик осуждающе качал жидковолосой головёнкой.

– Сопсем худо, хозяин. – Сеточка мелких морщинок на смуглом личике инородца пучком собралась возле недовольно поджатых губ. – Девка дурной. Нарушила священный сорорат[451]. Такого у хоораев ещё не было.

– Што это ишо за сорорат такой? – переспросил его Илья Мальцев.

– У качинского бая первый жёнка сдох. Второй баба надо. А калым снова бай платить не хочет. Вот и женится на младшей сестре умершей.

Как поняли из путаного рассказа батрака, невеста до поры безропотно приняла свою женскую долю. Да и согласия-то её никто и не спрашивал. И всё поначалу шло как надо. По обычаю, невесте расплели толстую косу и разделили на две пряди. Их до половины заплели в косы, а затем обе снова соединили в одну. Девица, склонив голову и потупив глаза, всё время молчала. Потом невесту на богато украшенном коне три раза провезли вокруг новой юрты. Мать жениха выстелила пышное брачное ложе и поспешно ушла, чтоб не мешать молодым познать любовную радость супружества. Жених с седлом и потником, снятым с белогривой кобылицы невесты, нетерпеливо ввалился в юрту. По обряду положил их на нижний край постели. Затем бай, сопя и путаясь в штанинах, снял верхние плисовые портки, суетливо закопошился с завязками на поясе исподников. Невеста робко подняла глаза на супруга и отшатнулась от отвращения. Перед ней обозначилась жирная рожа с трясущимися,