Сказания о руде ирбинской - Надежда Афанасьевна Кравченко

как студень, брыластыми щеками. Чёрные волосёнки бая прилипли к низкому потному лбу, в заплывших свиных глазёнках, как курдючный жир в котле, плавилась сальная похоть. Он потянулся к молодой жене, сладострастно причмокивая слюнявыми губами:

– Иркене, сладенькая. Так и съел бы сырой.

И тут девушка пронзительно взвизгнула, взвилась с места и ногтями вцепилась в сальные щёки суженого. Тот взвыл и тяжёлым бурдюком завалился вбок. Иркене перепуганной кошкой сиганула мимо него, выскочила из юрты и безоглядно помчалась по степи.

– Вот так и оказалась беглянка на моей мельнице, – завершил рассказ батрака сам Тихон. – Понятно теперича. Энто вот тот жиромяс её муж? – кивнул он в сторону обрюзглого инородца в широкой суконной накидке с шалевым воротом. Бай важно развалися в седле низкорослой лошади с крепкими ногами и отдавал визгливые распоряжения своей свите. Тихон хмыкнул про себя: «От такого и впрямь деранёшь, куды глаза глядят. Такой хряк навалится, от девчонки мокрое пятно останется». А вслух спросил:

– Интересно, откуль он узнал, что девчонка здесь?

– Волк имеет земляное ухо, – уклончиво ответил Питежев.

– Иди, харакчи, к ним и скажи, што выдачи беглянки не будет.

В бесхитростных глазёнках Пипела замельтешили беспокойные светляки. Ответил мудрёно:

– Лучше сжимать в кулаке горящие угли, чем укрывать от бая поживу. На ядовитую змею наступишь – укусит.

– Пущай спробует. – Бекетов демонстративно вытащил из стоящей рядом чурки топор. Крепко сжал рукоять и расставил ноги, перегородив широкой спиной дверной проём. Старик кротко засеменил к соплеменникам. Под гневным взором улусного владыки робко втянул седую голову в плечи. Униженно припал лиловыми губами к посеребрённому стремени. Бай спесиво оттопырил нижнюю губу, оттолкнул «серую кость» носком сапога:

– Ну, нищета без одежды, вытряхивай весть от ничтожных урусов.

– Достопочтимый господин! – залепетал старик. – Да будет ваше имя дорого вечность. Да будет ваше благополучие…

– Короче! – рявкнул побагровевший богатей и нетерпеливо хлопнул кнутовищем витой плети по голенищу сапога. – Когда негодяйку приведут?

– Урусы не хотят девку отдавать, – упавшим голосом выдохнул Пипел.

– Что?! Да как ты смеешь подобное произносить? Мне, сиятельному чайзане?[452] – взревел бай, замахиваясь плетью над сединами старика. – Да я зауздаю твой рот! Да я…

Но тут же осёкся. От мельничного заплота к нему бежали два русских мужика. Один держал огромный кол, другой сжимал в кулаке топорище.

– Э…э, папаша! Утишься, – ещё издали в запале закричал Илья Мальцев, – это мой батрак, а не твой. Не замай!

Свита батыров обступила господина, нацелила луки. Бай высокомерно глянул из-за спин верных лучников и что-то процедил сквозь зубы. Тихон вопросительно поднял брови. Пипел торопливо перетолмачил:

– Сиятельный господин спрашивает, как урусы смеют пренебрегать обычаями хоораев и вставать стеной меж мужем и женой?

– Твоя жёнка сама не хочет возвращаться к тебе, – нахмурясь, выкрикнул Бекетов.

– Казану нужен огонь, а строптивой бабе хорошая плеть, – угодливо перевел старик слова чайзана.

Бекетов только развёл руками и решительно отрезал:

– Как хошь, господин хороший, а при таком раскладе я неволить бабу не стану.

Он ещё крепче сжал топорище, а сам подумал: «Как бы дело и впрямь не дошло до драки. Тогда опять каторга».

Бай пошире раскрыл заплывшие глазёнки и присмотрелся к нежданному заступнику беглянки. Противник был высоким, глыбистым, как утёс над Тубой. Взгляд исподлобья недобрый, тяжёлый. Щёки исполосованы грубыми рубцами и клеймами. Такое же тавро он видел однажды на лицах арестантов с цепями на руках и ногах, когда партию ужасных преступников урусские солдаты гнали мимо кыргызских юрт к Малой Ирбе. Не желая иметь такое соседство, весь улус вскоре снялся с обжитого места и перекочевал в верховье Тубы. Вот и сейчас задрожала селезёнка бая. Но позориться не хотел и высокомерно пригрозил, а Пипел также заносчиво перевёл:

– Не будь арканом на моем пути! Станешь запрудой на моей переправе, всей деревне станет худо. Срок даю до вечера…

Глава пятая

Обман во спасение

Спешились кыргызцы на окраине деревни. Костёр запалили, чай в казане заварили, раскрыли притороченные к седлу сумки со снедью. Сидит мрачный бай на тёплой войлочной кошме, толстые ноги подвернул калачиком, чай хлебает и сокрушается об убытках: «За старшую сестру Манит я её паршивому отцу целых 300 кровных целковых отвалил. Да коня подарил. И не какого-нибудь, а скакуна Башата! Быстрого, как степной ветер. Цена ему не меньше чем 30 рублей серебром. А сколько пропито, пока сговорились о свадьбе? Три ведра кабачного вина на 15 рублей. Всё пошло прахом из-за брыкливой девчонки Иркене! Пропал калым».

Бросил он косой взгляд на хлопотавших у костра слуг и ещё сильней помрачнел: «А уступишь, те же хозоны[453] за спиной ославят. Мол, отдал благородный князь невесту безродному каторжнику «за так». Тут он вспомнил свои запальчивые слова и похолодел: «Брякнул сдуру, что нападу на урусскую деревню. А не подумал, небесная дыра, что тем нарушу данную Белому царю шерчь[454] о нерушимом мире. У степи длинные уши. Что калым? Дойдёт до Енисейского губернатора, – ни родовитость, ни богачество в зачёт вины не пойдут. Не только почётной должности лишусь, а и головы».

Корчится бай от безысходной злобы: «Совсем запутался я из-за негодной девки, как глупая, блудливая корова в густом чапыжнике». Ищет чайзан выход из опасного положения и ничего придумать не может, чтоб с честью отступиться от «серой кости» урусов и не уронить байское достоинство перед подданными.

А «урусы» сидят на крыльце мельницы, совет держат. У них та же головная боль:

– Дело не шуточное. До добра не доведёт, – озабоченно проворчал подошедший домовладелец.

– Влипли в оказию, как кур в ощип, – сердито поглядел на инородку Илья Мальцев и предложил: – Да ну энтих кыргызцев к бесу. Может, уговоришь, Пипел, девку самой добром вернуться?

Питежев быстро залопотал с инородкой по-своему. Она затряслась, как осиновый листик, по-ребячьи скривила губы и заплакала:

– Чох. Чох.

– Ну, «чох», значит, «чох», – ссыльнопоселенец погладил по хрупкому плечику заплаканную «чучмечку». Иркене тут же намертво вцепилась в рукав Бекетова. Даже костяшки тонких пальцев от напряга побелели. Стали думать дальше. Вдруг Илья Мальцев хлопнул себя по лбу и расхохотался:

– Как же я запамятовал? У нас в Луказском тож оказия была с выхрещенной инородкой. Она без спросу ушла из улуса и нанялась годовой работницей к одному бобылю. Оказалось, как её кыргызец дал дуба, так свекровь вздумала выдать её за малолетку-деверя. А у того ещё молоко на губах не обсохло. Всё для чево? Зажилила старуха невесткино имущество. А баба-инородка упёрлась и ни в какую. Она за энтова бобыля