Сказания о руде ирбинской - Надежда Афанасьевна Кравченко

снова связали, отвели в заимку, пристегнули к лавке ремнями. Сами, вспомнив, что второй день не евши, пошарили по столу и пристенным полкам, нашли в запасах разбойника какой-никакой харч и даже зелёное вино. Дружно возликовали. А поскольку харчиться в гадюшнике было «блевотно», вышли во двор и направились к могилке Аграфёны, чтобы заодно помянуть покойницу. По пути Ваньша свернул к коновязи, попроведать вороного, что остался без пригляду. Увидел, как тот жадно хватает снег, а рядом валяется пустое ведро, негодующе сплюнул:

– Дерьмо у тя хозяин! Не поит, не кормит… – подошёл к коню, угостил хлебом с ладони, погладил и крикнул Саньке: – Ты иди, я сейчас…

Бегом вернулся в избёнку, схватил ведро с водой, что стояло на лавке в углу, и понёс к выходу. Только открыл дверь, услышал сзади хриплый голос:

– А мне? Пить хочу до немоготы. Сушняк в горле…

– А тебе… – Сиверцев повернулся и обласкал Смутака приклеенной улыбкой. – Тебе уже без надобности, аспид.

Ближе к вечеру ватажники, снарядив коня тюками с провизией, уходили прочь, в сгущающийся сумрак тайги. А за их спинами гудело пламя и с бесовским треском оседали на землю чёрные брёвна лежбища аспида. Там, в адовом пекле возмездия, корёжился ошкуренный труп Смутака – разбойника, который теперь будет жить только в страшилках-небылицах.

Зато вскоре в этих злополучных местах появились слухи о другом разбойнике. Шайка Ваньки Свиста гуляла по округе вольготно и безбоязненно. Впервые леденящий душу посвист услышали обозники, которые зимой перевозили товары промышленников и купцов к базарному дню в богоспасаемый Минусинск. Сказывают, дело было так. Только обозные сани въехали на гору Тараску, бодро звеня медными колокольцами, как раздался оглушительный, залихватский свист. Лошади тревожно заржали, шарахнулись с наезженного тракта. А из глубокого придорожного оврага полезло варначьё, бабахая в небо из ружей и лихо размахивая топорами. Возчики сыпанули в разные стороны. Штраф за утрату товаров не мал, а житуха-то дороже. Утеклецов-ямщиков разбойники отловили, повязали, кучно усадили в длинные розвальни. А главному «ломовику» корявый атаман своеручно карандашом написал на бумажном обрывке расписку: «Возчикам не пенять. Боронились, как могли. Обоз пограбил я, Ванька Свист». Варнаки притулили расстроенного обозника на облучок розвальней, хлестко стегнули вожжами по крупу коренастого, мохноногого мерина и отправили матерящихся ямщиков с миром восвояси.

И пошли по минусинскому уезду побасёнки о сибирском «Робин Гуде». Мол, Ванька Свист хоть и лютый разбойник, а приписных крестьян милует. Даже оказывает им денежное вспоможение. А обездоленных каторжан укрывает в своей шайке. Грабит же только обозы и богатые амбары торгашей-лавочников. Часть награбленного тайно отдаёт бедствующим ссыльнопоселенцам. На купчин же и промышленников наводит смертный ужас дикой лютостью. Ежели словит оных на злосчастном тракте, обязательно своеручно ошкурит живьём. А кровавую кожу у самой обочины дороги железными гвоздями прибьёт к дереву. Упреждающий знак богатеям оставляет. Мол, не мироедничай, шкуродёр, а то сам без шкуры останешься.

Поговаривают, что Ванька Свист даже с управляющего Ирбинского завода Эрдмана умудряется брать дань. И тот даёт ежемесячные отступные в двадцать пять рублей ассигнациями, дабы не навлечь на свою голову бед «снизу». И помалкивает. Чтобы не пришла беда с другой стороны – «сверху».

Шепчут по углам, что варначий атаман неуловим. Ибо хитёр и очень осторожен, чему немало способствуют окрестные крестьяне и поселенцы. Сами никогда не выдадут своего Соловья-разбойника. А чуть что прознают о предстоящем наезде полицейских поимщиков, тайно «свистят» ему, предупреждают по-разному. Ищи-свищи теперь Ваньку Свиста…

Глава третья

На изломе судеб

Гражданский губернатор Енисейской губернии Александр Петрович Степанов усердно воплощал задуманный проект поселения ссыльных в Енисейской губернии, где намеревалось «через усредоточенный надзор полиции» привлечь оных к хлебопашеству и удержать от побегов. Поселения эти учреждались в двадцати двух деревнях Ачинского и Минусинского уездов, у подножия Саянских отрогов, между форпостами Кебежским и Шадатским. Таким образом, проект охватывал почти всю Енисейскую губернию – от строптивой, раздольной Бирюсы до тихоструйной Минусинской протоки. Для этого были отведены леса вблизи будущих усадеб, определены места, сборные для своза провианта и вещей. Решён надзор над поселенцами с помощью станичных казаков. Каждый ссыльный получил топор для постройки жилищ. Казна даже ассигновала закуп необходимых орудий земледелия. Для первого обзаведения для четырёх душ назначалось: три лошади, две коровы, три овцы, два хомута езжалых и сошных, один скат колёс, одно сито, один горшок, сковородка, три топора, одно долото, один скобель, одна ручная пила, три сошника, три серпа, три косы, один нож и один ухват. Всего добра на 185 рублей 75 копеек. Казалось, всё предусмотрело заботливое правительство для водворения неблагонадёжных граждан и приобщения их к душеспасительному, общеполезному труду. Всё да не всё. Запамятовало только выделить средства на пропитание новожилов во время строительства поселений. Но не забыло обложить подушным налогом – с момента водворения их в места предполагаемого обитания. Жили ссыльные строители в ветхих шалашах. Сильно голодали, потому что не имели возможности заработать на пропитание иными «частными средствами». Бунтовали, схлёстываясь с вооружёнными, надзирающими над ними казаками. Иным «счастливцам» удавалось «утечь» из обетованного места.

Но, тем не менее, все двадцать две казённых деревни были построены. Правда, проезжий люд чурался их. На строго прямых, с ровными рядами домов, улицах было безлюдно, и свора пронырливых собак не сопровождала назойливым брехом громыхающую колёсами таратайку. Редко когда появится какая баба с коромыслом на плече. В этих поселениях на шесть мужчин приходилась лишь одна женщина. А оттого почти не было визгунов, хватавшихся за мамкин подол. Не наблюдалось и шамкающего беззубыми челюстями старичья на завалинках. Лишь одинокие мужики ютились в избах, рассчитанных на четырёх поселенщиков. Трое работали на пашне, а четвёртый справлял бабьи дела: кашеварил, стирал, вёл домашний обиход. Редкий сибирский старожил рисковал выдать свою дочь за ссыльного. Потому скучные были поселения. Мертворожденные.

Впоследствии и сам Степанов с грустью признал провальность проекта: «Ссыльным не нужно таких поселений. Колонии существовать не могут без семейства, любви к собственности и надежды на будущее». Только пенял губернатор не на промахи правительства, а на злостное нежелание водворенцев заниматься хлебопашеством и на порочную их склонность к бродяжничеству.

Однако на Ирбинском руднике жизнь, казалось, входила в наезженную колею. Пермское горное правление в очередной раз отправило сюда Берг-говерна Кондратия Черемных восстанавливать бесперебойную железодобычу. Силами новой партии каторжан отремонтировали завод и заводские постройки. До зимы вновь возвели плотину. И довольный Берг-говерн отбыл в Пермь, окончательно передав дела новому управляющему Олегу Дмитриевичу Эрдману. Но на самом заводе дела по-прежнему шли ни шатко ни валко. Если