Сказания о руде ирбинской - Надежда Афанасьевна Кравченко

только за один 1825 год было выковано железа всего на 13 тысяч, то расходов же на его содержание потребовалось на 47 тысяч рублей ассигнациями. Пропойца-заводчик продолжал беспечно кутить и влезать в многочисленные займы. Неизвестно, сколько бы это продолжалось, но вертопрах-банкрот неожиданно «дал дуба». С глубокого перепоя.

Вдруг, откуда ни возьмись, объявился наследник. Молодой повеса решил сопоставить выгоды полученного наследства с содержанием завода, который продолжал находиться под казённым присмотром до совершенной уплаты заводчиком долгов. Наследство было жалким. Четырнадцать заморенных лошадей и тридцать тощих коровёнок. Тут же выяснилось, что приобретённых животин просто нечем было кормить. Преставившегося хозяина это обстоятельство не смущало, а новоявленного наследника весьма обременило. Наследник поспешно отказался от свалившегося на него «счастья» и быстро укатил на лаковом ландо в благословенную Казань. Кутить.

Завод выставили на аукционный торг. За ничтожную сумму он достался некоему частному лицу, проживающему в далёком Санкт-Петербурге.

В бюджет Минусинска в качестве возврата патюковских долгов с аукционного торга поступили: 43 рубля 70 копеек; пожарная машина; пресс-папье в виде чугунной бабы. Нагая вакханка томно изгибалась перед конкурсной комиссией в вульгарной позе и нагло скалилась в чувственной ухмылке. Наверное, так мелко мстила…

А подробная записка покойного витии об учреждении при Ирбинском заводе горной школы так и завалялась в каком-то пыльном ящике чиновничьего стола. Кстати, новый заводовладелец никаких работ на заводе вообще не производил. Никто не знал, не ведал, кто он такой и какие у него планы на будущее.

В Минусинске тоже произошли основательные для обывателей перемены. Они потрясли весь город. Однажды Минусинский окружной начальник Михайло Фёдорович Родичев получил строгое предписание от Гражданского губернатора Енисейской губернии Степанова с требованием немедленно отрешить от должности городничего Петра Алексеевича Бенского. Без объяснения причин. Формулировка требования была неясной: «За утрату доверия». И надворного советника, Петра Ивановича Кузнецова, с глубоким для него огорчением, вновь оторвали от обязанностей окружного судьи, с тем, чтобы он вновь принял бразды временного градоначальника. Корыстолюбивый Бенский отреагировал по-своему: собрал небольшое семейство, прихватил кубышку с неправедно нажитым капитальцем и тут же отбыл в Санкт-Петербург – искать благосклонности фортуны на новой казённой должности.

11 февраля 1825 года в Минусинск городничим был назначен ранее исправлявший здесь должность земского исправника, второй коллежский асессор господин Михайло Антипович Жарких. Он был вдов, имел двух малолетних детей: шестилетнего Мишеньку и четырёхлетнюю Наташеньку. Минусинский обыватель хорошо знал нового городничего по старой должности, как человека горячего, «крутого нраву», и насторожённо выжидал его первых распоряжений, которые не заставили себя долго ждать.

Первым гром возмездия неожиданно прогремел над ястребиной головой гарнизонного командира, подпоручика Смешилова. Предписанием городничего он вдруг лишился дарованных ему благодарным Бенским общественных городских земель. Суровый приговор гласил:

«Здешней инвалидной команды г. поручик Смешилов, пользуясь сенокосными землями в дачах, городу принадлежащих, накашивая каждогодно до 500 копен и не принося ни малой обществу пользы, потому ныне полагаем ему г. Смешилову от такового отказать и отдать в пользу тех городовых жителей, у которых весьма недостаточно покоса».

Лишившись незаконных доходов, подпоручик, скрипя зубами, гадал: «Не за то ль меня ущемил Жарких, что я был груб с ним, когда он состоял в земских исправниках? Не за то ль, что я выгодней усердничал наезжему чинодралу? А может, законник Родичев меня подкузьмил? Кто ж теперь знает…» И пока подпоручик мучился в догадках, на письменном столе городничего готовились новые, не самые радостные распоряжения…

Радость, к счастью, постучала в простой дом семьи Сухоруковых. Неутомимыми хлопотами и денежными займами старшая дочь покойного управляющего Антонина открыла общественную прачечную в подвале своего городского дома. Прикупила к имеющимся для домашних нужд двум водогрейным котлам с чугунными крышками ещё два. А также несколько больших лоханей для стирки и полоскания белья. Первое время заказов было мало. Семья с трудом перебивалась на губернскую инвалидную пенсию жениха. Андрею Гущину, прослужившему в гарнизонных войсках менее двадцати лет, полагался лишь пенсион в половину офицерского оклада.

Весь груз забот о матери, малолетках-братьях и увечном женихе Андрее лёг на девичьи плечи. Антонина первое время работала только с одной наёмной работницей. Кабацкие салфетки и замызганные кухонные полотенца самолично отстирывала в известковой воде. И если бельё приобретало первозданную свежесть, то кожа рук постоянно шелушилась и лопалась. Со временем спрос вырос, что позволило Антонине нанять ещё работниц. Скромный, но постоянный доход от прачечной дал возможность девушке совершить маленькое житейское чудо. Её жених, увечный унтер-офицер Андрей Гущин, встал на ноги. Правда, у него по-прежнему при сильном волнении слегка потряхивало кудрявую голову, а мягкий пушок бакенбардов временами нервически дёргался. И тогда речь Андрея становилась ещё более косноязычной. Тем не менее зимой в Спасском соборе влюблённые обвенчались. Дородная Ефросинья Степановна была безучастна и смотрела на таинство тусклыми, безразличными глазами. Тихая и очень скромная по денежным затратам свадьба подарила такую же тихую радость двоим, казалось, безнадёжно несчастным молодым людям.

Глава четвёртая

Досрочно свободен

В 1829 году, за неимением решительно никаких капиталов, Ирбинский завод закрыли. Часть его рабочих перевели на другие заводы или отправили на поселение по деревням. Некоторые поселенцы прижились в кыргызских улусах и женились на инородках. Возвращаться в отвергнувшую их Рассею многие просто не желали.

Досрочно, вместе с другими каторжанами, был откован от тачки и Тихон Бекетов, ещё не старый мужик с тяжёлым, как каменный скол, взглядом и натруженными мозолистыми руками. Заводской лекарь Зиновий Ноздря небрежно осмотрел отпущенника и выписал «пачпорт» со словесным описанием ссыльнопоселенца.

«Тихон Бекетов (прозвище Полтора Ивана). Отпущен на досрочное поселение. Приметы: рост два аршина 11 вершков, волосом тёмнорус с сединой, глаза тёмные, на лбу литера «В», щёки рубцеватые от уха до уха. На правой щеке клеймо «О», на левой «З». Означает сие – «ВОЗмутитель». От роду, по его сказке, лет сорок. Приписан к деревне Берёзовка на собственное пропитание».

Тихон принял документ из рук нетрезвого врачевателя и тяжёлой походкой направился к выходу. У госпитальных дверей его задержал подлекарь Афоня Манрышин, торопливо сунул в мосластый кулак маленький свёрток. Бекетов поднял брови. Манрышин шепнул ему:

– С воли велено передать. Только оказии не было и верного человечка не нашлось в штольню передачку заслать.

Бекетов хотел развернуть тряпицу, но подлекарь завертел белобрысой головой и опасливо оглянулся:

– Не щас. Передачка секретна. Опосля. За воротами.

Отпущенник испытующе заглянул в лицо паренька:

– Не томи, Афоня. У тебя ж терпежу-то сроду не было.

Подлекарь побожился и соврал:

– Ей-бо, дядь Тихон, не заглядывал. Распоп Санька баял: «Сунешь длинный