Сказания о руде ирбинской - Надежда Афанасьевна Кравченко

– Не бывать тому. В замужье я.

– Мужатница? Как? Опеть? – разочарованно вопросил бывший любовник и притворно огорчился: – М-да-а… – Снова придвинулся и попытался обнять: – Впрочем, цыпа, когда это нам мешало? Помнишь, чай, как в бане жарко миловались, а потом муженька твово ухайдакали?

– Кабы знать, што ты изверь такой… – оттолкнула его Аграфёна. Тяжело вздохнула, и голос предательски дрогнул: – Я все локти себе обкусала, да сделанного не воротишь.

Она тут же взяла себя в руки, смерила бывшего любовника ненавистным взглядом:

– Рада, что Бог наказал тя, отобрал красу и фарт любовный. Шоб ты сгнил, аспид ползучий!

Помрачнев, Сергей прошипел ей:

– Слухай сюда. Не захошь по-хорошему, по-худому принужу.

Глава вторая

По змеиному следу

Ванька Сиверцев проснулся первым от того, что носу стало вдруг нестерпимо щекотно. Он открыл глаза, увидел, как медленно падал пушистый белый снег, и улыбнулся:

– О, манна небесна! Пожалте к столу, алё-малё. – Он сел, глянул в сторону Аграфёны и, не обнаружив её, толкнул в бок сонного друга: – Харэ дрыхнуть. Подружья пропала.

Пугачёв вскинул чубатую башку, тоже обвёл очумелыми глазами небольшую чистинку. Пожал плечами, широко зевнул и предположил:

– Наверно, по нужде отошла баба. Подождём.

Сиверцев встал, поворошил уголья, подбросил веток, подул. Ни одна ветка не взялась огнём. Видимо, мешал снег, который становился гуще и плотнее. Ванька плюнул и бросил это занятие. Мол, всё равно уходить.

– Чой-то длинно она ходит, – усомнился он, начиная замерзать в одной поддёвке на рубахе.

– Поди, подале отошла. Бабы вить стыдливые.

Подождали ещё. Тут уже забеспокоился и семинарист:

– Поди, упёрлась, чёртова кукла, не знамо куды, и заблукала.

Сиверцев вскочил с места:

– Пошли искать, Саня. А то снежище след завалит.

Оба кинулись в хвойный глушак, громко звали Аграфёну, но кругом стояло глухое безмолвие. Только горное эхо глухо катило обратно их голоса.

– Глянь-ка! Это её плат. – Иван поднял заснеженную шалёнку, прижал к губам и торопливо спрятал на груди. И сразу стало теплее. Будто сама Аграфёна припала к его сердцу, согрела горячим дыханием…

– И след чужой, мужской, однако, – ещё раз пригляделся к тропе Пугачёв. – А тут коняка копытил, не иначе…

Они прошли вперёд, убедились, что на тропе только конские следы, и поспешили по ним, пока не замело совсем. Через некоторое время Иван остановился, спросил Пугачёва:

– А ты точно готов отбить Аграфёну, ежели что? У нас ни оружия, ни дубины… А конник-то, видать, сурьёзный.

– Иван, не робей, держи хрен бодрей. Знамо дело, я с тобой.

Он скинул с себя шабур и протянул Ивану:

– По очереди греться будем. А не то околеешь. И куды я без тебя? – не сдержался, проворчал на просиявшего товарища. – И не лыбься тут мне, душевёртка лупоглазая.

Извилисто змеиная, взъерошенная копытами тропа привела их к скрытной заимке. Они притаились в еловом подросте, разглядывая разбойничье становище. Ватажники ждали, когда же объявит себя лиходей-скрытник. Или скрытники. Это уж как повезёт. Но оттуда никто не выходил. И ни звука. Только во дворе, в жердяной загородке топтался рассёдланный вороной мерин, громко хрумкавший сено, брошенное в неструганные ясли.

– Коли конь один, а других следков вокруг нет, то и Аграфёнин умыкатель без пособников, – тихо заметил Ванька. – Враз навалимся, одолеем похитника.

Пригнувшись, они почти прокрались к хлипкой дверце. Но разбойничий конь учуял чужаков, плотно прижал к башке острые уши, широко раздул ноздри и недовольно всхрапнул. Преследователи опасливо замерли. Стоило им только тронуться с места, как чертяка-караульщик вскинул черногривую морду и пронзительно заржал.

Макеев проснулся, кинул подозрительный взгляд на дверь и весь подобрался, как болотная гадюка перед броском. Бугристая физиономия вмиг пошла тёмно-бурыми пятнами. Гнусная ухмылка ещё сильней обезобразила некогда пригожие черты.

– Никак хабар сам ко мне пожаловал? – оглянулся он на испуганно встрепенувшуюся Аграфёну. Резво вскочил, сорвал с гвоздя ружейный ремень и метнулся к пристенку. Схватил с полки берестяную коробку, суетливо всыпал в ствол карабина порох, вставил древесные пыжи. Быстро отмотал на стволе свинцовую проволоку и жёлтыми, крепкими зубами отгрыз от мотка два изрядных куска. Мгновенно зарядил ими оружие. Злобно оскалился, подскочил к двери и затих.

Аграфёна вскрикнула, сорвала бессильное, непослушное тело с топчана и одним прыжком упала на спину душегуба. Как кошка впилась ногтями в снулую физиономию. Макеев взвизгнул от боли, выронив оружие. Разжал «кошачьи когти» и с силой сбросил тело со спины. Развернулся и с размаху ударил кулаком, отшвырнув женщину на земляной пол. Сипло прошипел:

– Не замай, курва. Прибью.

Аграфёна встать не могла и отчаянно закричала:

– Тикайте! Стрелит!

Злодей зарычал и кинулся к ней. Навалился, придавил коленкой к земляному полу. Широкой ладонью заткнул запёкшийся рот. Аграфёна, изо всех сил выворачиваясь, с хрипом вцепилась зубами в гадкую ладонь и прокусила её до крови. Макеев взвыл, отдёрнул руку и, уже не колеблясь, цепкими пальцами сдавил тонкое горло бывшей любовницы.

– Сдохни, бесовка.

Хрустнули нежные шейные позвонки, и живое лицо странно застыло. А волосатые пальцы, злобно и бессознательно, всё давили и давили…

В хилую дверь крепко саданули ногами. Расхлябанная створа распахнулась, и через порог ввалились распалённые преследователи. Едучий смрад резко шибанул в лицо. Санька Пугачёв, зажав нос рукавом, первым вгляделся в сумрак заимки: «Фу… В берлоге медведя чище, чем в этом гадюшнике». Увидев на полу свару, пинком отшвырнул обезумевшего разбойника к стене. Но тот лишь поморщился и на коленях упорно потянулся к лежащему рядом ружейному ремню. Семинарист перехватил карабин, обрушив удар прикладом сначала на протянутую руку, а потом и на упрямую башку душегуба, тут же потерявшего сознание.

А Ванька сразу же кинулся к неподвижной Аграфёне, приник ухом к груди. Ничего не услышав, отчаянно затряс за плечи, бормоча и умоляя:

– Дыхай. Ну, дыхай же…

– Харэ, братан. Тщетно уже… – с сожалением признал Санька и, оглядевшись вокруг, сдёрнул с гвоздя попавшуюся на глаза тканую опояску. Накрепко связал Макееву руки за спиной, привалил тело к стене. И почувствовал тяжёлый взгляд очнувшегося разбойника. Не удержался, замахнулся на душегубца: – У-у, василиск смердючий. Каку красу загубил, изверг.

Сиверцев поднял голову, косо глянул на убивца. И в глубине потемневших от горя глаз сверкнули мстительные огоньки. Глухо сказал:

– Не трожь ево. Я сам со змеем подколодным разберусь.

Отступник-семинарист невольно поёжился и машинально сложил щёпоть в крестное знамение:

– Твоё право. Прости его, Господи…

Ванька огляделся, приметил свой кафтан на топчане и, несмотря на смрадную вонь, впихнул в него своё дрожащее от холода тело. Аграфёну завернули в найденную среди тряпья холщовину,