Сказания о руде ирбинской - Надежда Афанасьевна Кравченко

коваль осторожно поднялись по скрипучим, рассохшимся ступеням на боевую площадку. Ванька чуткими пальцами карманника нащупал защёлку и тихо открыл дверь в круглое помещение пушечной башни. Он подобрал валявшийся рядом с деревянной бочкой пустой кожаный мешок и начал набивать кокоры[435] артиллерийскими пороховыми картузами. Сиверцев с трудом взвалил один продолговатый куль на острую хребтину, два других кокора без напряга подхватил под мышки мускулистый молотобоец.

Крадучись, спустились по шатким ступеням и вместе с Санькой Пугачёвым направились к реке. Ущербный месяц выглянул из-за кромки чёрной тучи, засеребрил речную рябь, высветлил путь скрытникам.

Недалеко от плотины, в земляной впадине, их с нетерпением ждали околоточные бегунцы и Аграфёна Шапошникова.

– Мы, – ткнул пальцем себе в грудь и указал на молотобойца и карманника церковный отступник, – пойдём на плотину, а вы бдите. Ежели што, свистните. У кого есть огниво?

Заядлый табакур-пудловщик вывернул карманы и нашёл случайно уцелевшее огниво.

– И я с вами, – вызвалась Аграфёна.

– Ишь, чё удумала. Не бабье это дело, – угрюмо буркнул молотобоец, взваливая на мускулистые плечи кожаные кокоры. – Не на гульбище идём. Тока под ногами путаться будешь.

– Возьмём, – уверенно вступился за неё карманник. – Всё одно не отстанет. Я её знаю. Упёртая. Ежлив што в башку втемяшила… – И он безнадёжно махнул рукой.

Всё делали быстро, но не столь по знанию дела, сколько по наитию. Молотобоец сложил кокоры на середине запруды. Сиверцев вытащил из загашника заточку из гвоздя, проткнул кожаные мешки и рассыпал серый порошок вокруг продолговатых тюков. Семинарист взял из кокора один из артиллерийских картузов, прорвал на нём прореху и тоже начал сыпать порох по плотинной насыпи. Аграфёна, ползая на коленях, разбрасывала ладошками липкий снег в сторону и затем сгребала пороховую россыпь в одну полосу. Наконец, серая линия пороха протянулась от огненного припаса к концу плотины. Ванька достал из кармана огниво:

– Как запалю трут, аля-улю! Чешите во все лопатки, штоб к архангелам не взлететь.

– Спаси осподи! – опасливо перекрестился грузный коваль. Сиверцев трясущимися руками начал бить кремнем о кресало. Но ему никак не удавалось добыть хотя бы одну искру. Тогда Аграфёна сердито вырвала огниво и резким, точным ударом высекла сноп искр. На труте вспыхнул слабенький язычок пламени. Каторжанка осторожно раздула огонёк и бросила на пороховую дорожку. Язычок пламени быстро побежал к кокорам.

– Тика-ай! – завопил карманник и первым сиганул от плотины, молясь на ходу, чтобы огневой заряд не взорвался до того, как он спрячется в схоронке. Санька Пугачёв и Аграфёна прыгнули следом, и все стали наблюдать за светящейся в темноте полоской. Вдруг предательски дунул ветерок, и сквозняк разорвал огненную ленту. Язычок пламени ослаб и как будто затух.

– Стухло, должно быть. Отсырело от снега, – шепнул упавшим голосом Санька. – И не сунушься с проверкой. Вдруг жахнет бисово зелие?

Внезапно Аграфёна выскочила из ямы и стремительно побежала к плотине.

– Стой, дурр-р-ра-баба! Мать твою перемать! – отчаянно заорал ей вслед молотобоец и потрясённо спросил Ваньку Сиверцева: – Твоя знакомка што, на всю бестолковку трахнутая? Даже не опнулась.

Опешивший карманник лишь онемело разевал рот, ожидая ужасной развязки. А каторжанка взбежала на плотину, рухнула на колени около пороховой дорожки и, обжигая пальцы, сгребла в ленту размётанный ветром окаём взрывчатки. Порох вновь пыхнул и на узкой ленте засветился бегучий смертоносный огонёк. Аграфёна кинулась к убежищу. Но только она сбежала с гравийной насыпи, как грянул взрыв. Взрывной волной каторжанку оторвало от земли, как лёгкое пёрышко, швырнуло на берег реки, засыпая землёй и щебнем. Длинное тело плотины судорожно вздрогнуло. В сумрачное небо вместе с клубами пыльного дыма взметнулись обломки свай, колотая щепа решётчатого режа[436], камни, комки глины, клочки заиленного мха, куски льда.

Когда столб взрыва осел, ссыльнопоселенцы увидели, что караул у въездной башни бросил пост и бестолково мечется по острожной площади. Пугачёв скомандовал ссыльнопоселенцам:

– Робя, дёргаем!

Заводчане врассыпную кинулись к бреши в воротах, но Сиверцев вдруг остановился. Санька дёрнул его за рукав:

– Ты чего застрял?

Но Ванька отрицательно мотнул башкой в сторону плотины:

– Там Аграфёна.

– Она, поди, живота лихована. Вона как шарахнуло, – возразил Санька Пугачёв.

Ванька поднял на него смятенные серые глаза, тоскливо пробормотал:

– Не могу я, распоп[437], её бросить. Заклялся побратиму. Проверить надо.

– Вот настырный! И я с тобой.

Вместе они побежали по берегу Ирбы к плотине. Но вскоре наткнулись на неподвижное тело, присыпанное щебнем и грязным снегом. Из-под обломков досок чёрной змеёй вилась смоляная коса.

– Вон она. – Сиверцев торопливо разгрёб засып, перевернул на спину женщину, испытующе вглядываясь в бледное лицо с плотно сомкнутыми веками.

Аграфёна застонала. Ванька обрадовался:

– Жива… кошка варначья. Окантужило тока.

– Воистину, у кошек девять жизней, – невольно вырвалось у церковного отступника. – Принимай её на загривок и улепётываем, пока солдатня не очухалась.

Пугачёв взвалил беспамятную мятежницу на худую хребтину карманника. Сам приладился бежать следом, поддерживая обвисшую ношу за ноги. Бегунцы шмыгнули через пролом воротных створ и торопливо пошли вверх по Железной горе. Но внезапный грохот обвала, рёв шумящей реки и громкий треск ломающихся лесин заставили их остановиться и оглянуться назад. Со склона горы они увидели, как неудержимо бесновалась Ирба. Взрыв беспощадно выдрал из плотины кусок плоти, река поднапрягла мускулистые струи и с накопленной годами яростью взломала вишняковые и ларевые прорезы «рабского ошейника». В зияющий зев хлынула вздыбленная мощная волна и с гневом обрушилась на железоделательный завод. С размаху хлестанула по корпусам доменной фабрики. Сокрушила стены заводской конторы. Снесла секретную колодничью палату и караульную избу. Затопила дома конторских служащих. Поток мутной воды раскручивал в бешеном водовороте ледяное крошево, обломки режа, доски от разбитого припасного амбара и брёвна из сарая для хранения леса. И только каким-то чудом обогнул стоящие на небольшом возвышении госпиталь и Екатерининскую церковь.

Беглецы поспешно поднимались к спасительной вершине Железной горы, а река меж тем грозно устремилась к рудничному посёлку. Но, словно решив его помиловать, утихла и мирно схлынула обратно, к скованному остатками льда руслу. Напоследок устрашающе поплескалась у подтопленных низких порогов изб мастеровщины и работного люда. Заилила и занесла смытой глиной их дворы, залила собачьи будки. Мокрые псы сидели на хлипких крышах конурок и жалобно скулили. Затем беглянка Ирба отвернула в сторону и понесла свободные от принудительного труда волны в широкие объятья вольной Тубы.

А жизнь на берегу продолжалась. На следующий день горный инженер Эрдман окончательно приступил к обязанностям управляющего заводом. Лейтенанту Льву Дуракову он приказал отловить разбежавшийся работный люд. И, после погони со злющими сторожевыми псами, пойманных заводчан, согласно