Сказания о руде ирбинской - Надежда Афанасьевна Кравченко

Но зря подпоручик надеялся на лёгкую прогулку. В Берёзовке он долго искал старосту, пока ему не донесли, что староста скрылся неведомо куда. Тогда он велел десятнику Ивану Лалетину немедля собрать крестьян в «сходню», где и объявил им милостивый Указ. Крестьянам предписывалось, «не чиня никакой противности», понести повинную и дать личную подписку исполнять указанные работы при заводе. А «за бесчестье» заводчика Патюкова и для «покрытия ущерба из-за останова работ по выжигу угля и прочее, взыскать с приписных крестьян тысячу рублей в его пользу». Народ ахнул, возмущённо загалдел и выпихнул к ответу Ивана Лалетина. Десятник потупился, низко поклонился обер-офицеру и заявил:

– Поскольку староста в отлучке, а мне доверенности к исполнению не дал, то взять на себя штрафной взыск не могу. А за обчество тож не заручусь.

Смешилов, и без того рассерженный задержкой, остервенел так, что острый кадык судорожно задёргался на жилистой шее, а глаза раскалились до бела. Он приказал солдатам вытащить лавку из общественной избы. Затем, для пущей острастки другим поселянам, на улице прилюдно выпорол батожьём несговорчивого десятника. После взбучки Лалетин поднялся со скамьи и, не поднимая глаз на односельчан, обещался выполнять все приказы начальства. Устрашённые берёзовцы повинились и дали подписку к выплате штрафа и выполнению заводских уроков.

Курагинский же старшина Демид Спиридонов встретил карателя хлебом-солью, принёс елейные «извинения» от себя и своего семейства. Лукавец так напористо обхаживал неподступного обер-офицера, так угощал щедрым застольем, что ублажённый Смешилов сменил гнев на милость. Свирепый подпоручик оставил курагинских непокорников без палочного внушения, но зато потребовал взыск в 5000 рублей. Правда, потом трудники Курагинского раскошеливаться не спешили и отбывали заводскую повинность через пень-колоду, о чём временно управляющий Ирбинским заводом Эрдман часто жаловался волостному голове. Мол, складно измышляют хитрые отговорки и всё ж отлынивают от заводских работ.

Вскоре Смешилов с командой усмирителей въехал в непокорное Детлово. Прежний староста деревни Лука Денисов сразу же притрусил к грозному подпоручику с ябедой на односельчан, которые изгнали его с выборной должности. Он бухнулся в ноги карателю, жалобно скривил бородавчатую физиономию:

– Ваш бродь, засту́пы прошу. Я в старостинской должности противностей властям никогда не чинил, а наоборот, всегда имел похвальности от управляющего заводом Сухорукова. Но самовольный староста Карп Мельников от должности меня отрешил и всё детловское обчество к возмущению и непослушанию до сих пор побуждает.

Он потёр мясистым кулаком снулые глаза и слёзно загнусил:

– Я же, убоясь напрасных от их себе побоев и даже смертного убивства… – Лука опасливо огляделся по сторонам, – я, ей-боже!.. Жить в своём домишке опасаюсь. Прячусь… у свата в подполье. Они ж заводского приказчика рогатиной покололи, – закончил он прерывистым шёпотом.

Подпоручик нахмурился и приказал служивым:

– Доставьте-ка ко мне своевольца… Как там его?

– Карп Мельников, – угодливо подсказал Лука Денисов и засеменил к выходу из избы-сходни. – Я вам и путя к ево усадьбе укажу.

Середняк Карп Мельников пришёл в сходню под конвоем двух солдат. Следом за ними толпились угрюмые деревенские мужики. Смешилов в упор уставился на народного ставленника:

– Ну, что скажешь, самовольщик?

Карп сорвал с кудлатой башки серую волкошапку, сшибся с твёрдым взглядом обер-офицера и решительно отрезал:

– Мы Его Величеству повинуемся, но подписками обязаться не единый не намерен и не будет.

– Что?! – взвился с места подпоручик. – Я вас к покорству военною рукою-то принужу. Взять под караул настырника!

Солдаты кинулись вязать Карпу руки, но он оттолкнул их, кинулся в толпу и сумел скрыться в скопище народа. Сколь ни рыскали солдаты по деревне, а выдачи им самовольного старосты не было. Детловцы, как один, твердили: «Укрылся Карп гдей-то в тайге. Ввыклому[422] волчатнику путь не заказан. Сыщи теперича ево логовище».

Большую часть детловских мужиков озверевший подпоручик порол до тех пор, пока они не стали сами просить к подписке бумаги и чернил. Треть деревенских мужиков скрылось в таёжных урочищах. Староста-отставник Лука Денисов властью обер-офицера вновь был водворён на «мирское» служение. Ему был поручен взыск штрафа с детловцев на 8000 рублей.

В дальнейшем Смешилов убедился, что «выполнить нещадное наказание» всех ослушников невозможно, так как не все приписные деревни повинуются. Но под уговорами и нажимом местных богачей, старост и десятских деревни Мокино, Паначёво и Знаменка всё-таки уступили и за всех своих крестьян к послушанию Ирбинскому заводу подписками обязались.

На том и закончился поход подпоручика Ивана Смешилова. Он вернулся в Минусинск и лихо отрапортовал об успешном завершении карательной экспедиции. Минусинский городничий, в свою очередь, спешно отправил курьера в Красноярск с победной реляцией о разгроме Ирбинского бунта и понуждении приписных деревень к заводским повинностям.

И ни слова о причинах бунта, о послаблении повинностей, ни слова о возвращении заводчанам долга по денежному довольствию. И прочая…

Глава четвёртая

Замертвение солнца

Как только команда обер-офицера Смешилова покинула рудник, Эрдман тут же велел караульным собрать трупы мятежников и свезти к подножию Могильного хребта, где по его же приказу острожный конвой уже рыл для них общую могилу. Солдаты приказу не противились. Боязливо побожась, не разбираясь – поселенец или каторжник – валом валили тела на подводы в остроге, чтобы тем же валом сбросить в огромную ямину на погосте.

Младший урядник Пётр Сыч, вспомнив про убитого знакомца Бекетова, заволновался и поспешил к приметливой разлапистой сосне.

Молоденький казачок-сослуживец, что неотвязно околачивался рядом с ветераном, немало удивился, когда тот остановился возле тела каторжанина, вздохнул, перекрестился и снял папаху с седой головы. Юнец наивно усмехнулся:

– Ты чё, бать? Отпадчик[423], чё ли, кручиниться о заводчике бунта?

– Зась![424] – вскипел младший урядник. – Куженок[425] сопливый! Воззри подотри, прежде чем упрекать атамана в отступничестве. Ты ишо егозуном в завёртки прудил, а я уже кыргызцев бунташных окорачивал.

– Дык… – недоумённо почесал пятернёй затылок молодчик.

– Сколь вам неукам талдычить? Нет срама почтить стойкость воя бесстрашного, даже еслив он и супротивник, – сердито ворчал в усы ветеран. – Куды страмней… – Пётр неодобрительно кивнул головой в сторону двух гарнизонных солдат, которые тащили за ноги по снегу труп порубленного Максима Кушнытьева, – надругу[426] творить над прахом.

Помолчал и признался молоденькому сослуживцу:

– А тут, понимашь, особая оказия. Хуть он и арестант, а шибко по сердцу мне пришёлся. Сурьёзный и душевный паря, не то што ты, несусветный баламут, – упрекнул он пристыженного казачка и продолжил рассказ: – Энтот острожник меня харчевал, когда я ево по этапу гнал. Последнюю краюху со своим голодным противщиком пополам ломал. Должник я