Сказания о руде ирбинской - Надежда Афанасьевна Кравченко

была в часовом у околотка, вторая – в крепком карауле, выставленном Львом Дураковым у разбитых острожных ворот. Посомневались заводчане и решили дождаться дня, который и решит их нелёгкую участь. Санька уныло согласился и забурился в угол, в надежде, что хотя бы за ночь затянутся раны и перестанут мучить болью. Но ещё долго не мог уснуть, лёжа на животе. И придумывал всё новые варианты побега, сожалея, что не спросишь теперь совета у башковитого Бекетова…

Не спал в дремучей тайге и медведь-шатун. Он вышел по своим следам на левый склон Железной горы, долго и пристально смотрел в сторону поселения и принюхивался. Уж сколько дней солдаты не водили арестантов к Екатерининской штольне, лишив его охотничьего «промысла». И шатун-людоед никак не мог завалиться в спячку на голодный желудок. На этот раз чуткие ноздри хищника уловили опасные запахи железа, порохового дыма. Чуял лончак и густой, медный привкус крови. Этот крепкий настой смерти, витавший над людским поселением, будоражил голодного зверя. И когда темень накрыла чёрным саваном пойму с глухо рыдающей рекой, медведь спустился с горы. Но идти к кладбищу через рудничный посёлок не решился. Там, во дворах, заливались визгливым брёхом сторожевые псы. Он без труда прошёл через пролом башенных ворот в острог. В поисках поживы тихо обошёл каторжанские бараки, солдатские казармы и остановился возле околотка. Там запах крови в воздухе особенно сгущался. Но вдруг его перебил постылый смрад солдатской шинели. Впереди замаячил смутный силуэт караульного. Медведь вздыбил шерсть и подкрался к «добыче». Мощным броском подскочил, ударил когтистой лапой по ненавистной серошинельной спине и навалился на караульного солдата всей тушей. Часовой даже вскрикнуть не успел. Зверь впился клыками в горло и с хрустом стиснул их. Смерть наступила мгновенно. Приподняв жертву, лончак уверенно поволок её в тайгу, в свою берлогу, не желая ни с кем делить свою добычу.

Аграфёна Шапошникова металась по насыпи плотины, вслушивалась в шум стремнины, до рези в глазах вглядываясь в чёрную воду по берегам. Её будоражила безумная надежда на невозможное: «Вдруг да выплыл? Вдруг да прибило к берегу?» Сердце противилось очевидному. Не мог её могутный желанник безгласно и безропотно, как куль с песком, сгинуть в глубине реки. Каторжанка прижала смуглые ладони к груди и, не выдержав острой сердечной боли, осела наземь и безутешно застонала.

Вдруг сбоку раздался шорох сторожких шагов по гравийной насыпи плотины. Аграфёна встрепенулась и негромко позвала:

– Тихон.

– Алё-малё! Аграфёна, ты, чёй ли? – раздался из мглы знакомый голос.

– Я, – выдохнула разочарование каторжанка. – Ваньша?

– Жива, значит, – заключил карманник. – Про Тихона ничего не знашь?

– Всех каторжных потопили, – сдавленно ответила Аграфёна.

– Вишь как… – протянул Ванька Сиверцев, – значит, сгинул Тихон. Видел я, как «кислая шерсть» ево обступила, а боле ничо не видел. Карманник умолчал о том, что во время боя струхнул малость и прятался в пушечной башне.

– Остальные как?

– В околоток заперли.

Он осторожно тронул каторжанку за плечо:

– Сваливать надо, покаместь и нас не потопили.

– А другие как же? – ополчилась на него Аграфёна, уколов Ванькино рябоватое лицо жгучими искорками чёрных глаз.

Сиверцев отвёл вилючие глаза, виновато замялся:

– Я братухе заручался тока за тебя. А за других не в ответе… Тут уж каждый сам за себя. Нам бы как-то выбраться.

Но женщина упрямо мотнула головой:

– Ты хошь, так беги. А у меня заделье есть. Без тебя управлюсь.

Карманник удивлённо посмотрел на мрачную Аграфёну и понял: «Вред – баба. От задуманного не отступится. С места не сдвинешь и силком не уведёшь». Нехотя, но согласился:

– Верно гришь. Надобно подмочь братьям-арестантам. Давай подумаем, как их ослобонить?

Они скользнули к околотку, но к своему удивлению, сколь ни прислушивались, ни вглядывались в темноту, но часового не обнаружили. Винтовка и шапка валялись на земле. Ванька поднял их, оглядываясь по сторонам:

– Вилы в бок! Куды ж «шерстяной» задевался? Дристун, чё ли, напал, что впопыхах оружью бросил?

Аграфёна, увидев кровь на снегу, предположила худшее, но Ванька, наоборот, разулыбался:

– Однако мы вовремя. Сорву-ка я серьгу, пока нас не засекли. А ты настороже будь.

Он сбил прикладом ружья висячий замок и проскользнул внутрь помещения. Оглядел всех, сдёрнул с засаленных лохм серый картуз и ёрнически поклонился:

– Вечер в хату арестантскому обчеству!

«Обчество» оживилось, воспряло духом и зашумело:

– Ванька? Сиверцев? Жив, курилка.

– Серые, не хотите выскочить на волю?

– Чёрта тебе на шею! Каким макаром?

– Мы ж под караулом!

– Так шевелите коленями. «Свечу»[431] леший уволок, – добавил шёпотом.

– А караульные на башенных воротах? – вновь заволновались поселенцы и с надеждой посмотрели на «освободителя».

Сиверцев озадаченно почесал пятернёй лохматый затылок:

– Тут надо хорошо покумекать. «Кислой шерсти» надо бучу устроить, – вдруг осенило его. – Да такую, штоб они врассыпуху кинулись. А мы – в проём. А там… Наше вам почтение, генерал Кукушкин.

– А бабы? Детва? – заволновались семейные ссыльнопоселенцы.

– Их наказатели не тронут. А со временем и их изловчимся с рудника вывести, – обнадёжил всех Ванька Сиверцев.

– Што ж такое измыслить, штоб жути на «кислую шерсть» нагнать? – задумались поселенцы, но вдруг раздался спокойный голос:

– Я знаю.

В дверном проёме стояла Аграфёна Шапошникова. Бледная и решительная. Каторжанка обожгла взглядом притихших заводчан:

– Надо плотину взорвать.

Арестанты запереглядывались. Санька Пугачёв в раздумье поскрёб щетинистый подбородок:

– Бах! И всё?.. Ну ежели рвануть, то в такой замятине «шерстяным» точно не до нас будет. Но вот иде огненное зелье взять? У зелейных погребов стража.

Карманник неловко замялся, но всё-таки признался:

– Когда я с пушечной башни ворога бил, видел пороховой припас в бочках. Пушки-то мы разбили, а зарядные картузы[432] остались без пригляду.

– Так это ж самое то! – воодушевился опальный семинарист и крепко хлопнул по худощавому плечу карманника. – Скрадом вынуть оттуда порох можно?

– Можно. Когда я по лестнице спускался, никого не было.

– Покажешь, Ваньша? Божатушка[433] ты наш!

Сиверцев польщённо ухмыльнулся:

– Лады. Тока мне два товарища нужны. Один на стрём, другой – в подмогу.

– Робя, – позвал невер-семинарист, – кто со мной? Я бдети буду. Таскать не смогу, спина язвена.

Вызвался вольнонаёмный кузнец и ещё двое.

– Остальные схоронитесь в яме у плотины, – уже властно распорядился Ванька Сиверцев. – Ежелив чё, не поминайте лихом. Мало ль как дело обернётся? Кто уцелеет, пробирайтесь к Варначьему логу на горе Тараске. Баяли вечники[434], место скрытное, разбойничье. Солдаты же в глубокий овраг, в убежище гульных не рыскнут соваться.

Уже под покровом ночи заговорщики прокрались к башне. Пугачёв спрятался под узкой приставной лестницей. Сиверцев и жилистый, грузный