Сказания о руде ирбинской - Надежда Афанасьевна Кравченко

ревущей детвы ввалилась в стены храма. Следом внесли раненого, который из-за потери крови был в глубоком обмороке. Подлекарь Афоня и Аграфёна тут же стали обихаживать его, перевязывая раны чем придётся. В ход шли платки поселянок и даже подолы юбок. Лизка Жирёха бродила среди женщин, раздавая детей и успокаивая что тех, что других, вытирая своим фартуком ребятне сопливые носы.

Михайло Попов сначала потерянно бродил по церкви, но потом укрепился духом. Трясущимися руками он возжёг свечи около образа Николая Мирликийского, рухнул на колени и, путая слова молитвы, начал вымаливать у чудотворца защиты для своей грешной паствы: «О, добрый наш пастырю и богомудрый наставниче, святителю Христов Николае! Твоё заступление призываю… Потщися, угодниче Божий, не остави жён сирых и их беззащитных чад в час грозный. Избави их от зол, находящихся среди нас. Отведи смерть лютую…»

Его монотонное бормотание начало успокаивать женщин и детей. Вой стих, а некоторые стали вслушиваться в охранные слова молитв и повторять за ним. Вскоре все прихожанки стояли на коленях перед иконой Богоматери. И под своды церкви потекли потоки молитвенных слов, отражаясь гулким эхом всеобщего отчаяния.

В это время Бекетов, оглушённый, как и все, кто находился на башне, пушечной пальбой, увидел, что гарнизонные солдаты, примкнув штыки, дружно устремились в образованную брешь, распахивая остатки крепостных ворот для прохода казаков.

– Испохвати вас, орда проклятая! – ругнулся он и грохнул своим громовым голосом, как скальным обвалом: – Р-р-робя! Все к вор-ротам!

Выхватил из-за пояса саблю Ермака и рванул вниз, наперерез серошинельной лаве. Следом за ним загомонили и кинулись в бой, прихватив подручный «струмент», остальные. И только безбашенный Ванька Сиверцев, увлечённо и прицельно, всё метал с башенной стены в головы противников камни и битые кирпичи, выкрикивая в азарте:

– Алярм-с, тралям-с! Ловите подарочек вам-с! Алё-малё!

Его задорные кричалки вызывали в солдатах немалую ярость и дикое желание как можно больней наказать наглецов. Пуля казалась им уже лёгкой смертью для каторжни. В ход шли оружейные приклады, коими жестоко разбивали в кровь черепа бунтовщиков. Острые штыки нещадно пронзали и вспарывали поджарые животы мятежников. В ответной мести – чугунная обушня каторжанина или тяжёлая кувалда вольнонаёмного кузнеца с яростным свистом крушила рёбра солдат. Кирка зобатого каталя насмерть пробивала грудь солдата. Бой перешёл в откровенную кровавую бойню. Чёрное зло, густо скопившееся и в тех, и в других, разом вырвалось наружу и потекло кровавой рекой по острожному белоснежью.

Яков Шилов, миролюбивый по натуре, крепко зажмурившись, всего лишь раз тюкнул лезвием лопаты по голове споткнувшегося о булыжник гарнизонного «инвалида». Но, уже открыв глаза, с глухим стоном, яро начал кромсать лицо солдатика, как покосник, что суетливо и со страхом рассекает острым лезвием косы выползшую из сочного разнотравья пёструю гадюку. На минуту опомнился: «За что я его так? Разве этот замухрышка, почти юнец, виноват в моих бедах?» И эта минута стала роковой для Якова. Сзади на его голову тут же опустился тяжёлый приклад солдатской винтовки. Крестьянин упал, мельком увидев, как рядом Санька Пугачёв, забористым матом провожая сучковатую дубину, опустил её на русую башку в фуражной шапке убивца Якова. «Спасибо, Санёк, отомстил», – успел подумать Яков и затих.

Максим Кушнытьев, свистя грудным хрипом, намертво сцепился в рукопашной схватке со здоровым, как племенной бычина, кирзачным пехотинцем. Резким ударом кулака он выбил у солдата оружие. Но воспользоваться им не успел. Лихой казак, односум[421] Сыча, подскочил на коне в подмогу к обезоруженному гарнизоннику. На скаку рубанул косым ударом сабли заводского конюха и развалил его туловище надвое. Конюх постоял мгновенье, как будто в столбняке, а затем беззвучно повалился на землю, обняв добытую в бою винтовку.

Тихону Бекетову пришлось биться сразу с целой кучей недругов. Стремительным вихрем крутился он среди окруживших его гарнизонных бойцов и верховых казаков. Ватажник клешнёй руки неотступно отбивал штыковые удары солдат, а левой, с плеча, рубился с казаками. Одного солдата он ранил в ногу, другого ткнул остриём в бок, верховому казаку по локоть отсёк руку.

Ванька Сиверцев со стены увидел Тихона в опасности и отчаянно закричал оборонщикам:

– Робя, выручай Полтора Ивана!

Каторжане кинулись на помощь ватажнику. Но тут, с другой стороны, с разудалым гиканьем и лихим свистом, налетели казаки из резервной сотни. Опьянённые льющейся кругом кровью, кололи и резали защитников прямо из сёдел. Те не выдержали беспощадной резни и, слабо обороняясь, медленно отступили за спасительные рогатки-заграждения. Бекетов снова остался один на один с противником. Вдруг его острый клинок громко лязгнул о штык солдатской винтовки, скользнул вниз по железу ствола и впился в шейный позвонок гарнизонника. Этой минутной заминкой и воспользовались окружившие ватажника недруги. Один из них вскинул винтовку и дважды выстрелил в Бекетова. Первая пуля вскользь прочертила шею, другая попала в ногу. Тихон согнулся от боли. И тут какой-то молоденький казачок, спеша до кучи и желая добыть свою толику славы, прямо с лошади, на скаку, полосонул неукротимого бунтаря по спине. Выцветшее, как острожная холщовина, небо закрутилось перед потемневшим взором Тихона. Он покачнулся и скальной глыбой рухнул в окровавленный снег.

Серошинельники окружили раненого и в злобной ругани стали колоть его штыками. Ванька Сиверцев увидел с высоты, как жирными мухами облепили безжизненное тело Тихона враги, растерялся:

«Как же так, братуха? А я?..» Поспешно стёр навернувшиеся слёзы, юркнул в пушечную башню и укромно спрятался за бочками с пороховым припасом.

К поверженному подъехали Пётр Сыч и обер-офицер Смешилов. Оба спешились. Атаман задумчиво разглядывал иссечённое, как шинкованная капуста, тряпьё арестантского халата, побагровевшего от крови. Уважительно удивился:

– Вишь ты, непреклонный какой! До последа, как утёс, стоял. Я б такого в сотню взял.

Подпоручик резко бросил:

– Судя по тому, как ему на выручку пробивались смутьяны, это и есть их главарь.

Он брезгливо пнул бунтовщика в бок. Затем нагнулся, вцепился когтистыми пальцами в тёмно-русые волосы и приподнял голову за вихры. С любопытством заглянул в лицо и поразился. Его сметливый противник, так искусно устроивший труднопреодолимые препоны, оказался не матёрым разбойником с уродливыми «знаками» каторжанина, а совсем молодым мужчиной лет тридцати. Каратель узнал это крутолобое лицо с широкими полукружьями бровей и упрямо сжатыми губами: «Да это ж мой штрафной солдат Бекетов! Быдло, которое посмело уличить своего командира в казнокрадстве». Подпоручик заскрежетал зубами, припоминая, как пришлось ему тогда ужом изворачиваться под недоверчиво-холодным взглядом командира полка. Ястребиные глаза Смешилова вспыхнули мстительным блеском: «Мало я негодяя сквозь строй гонял. Надо было сразу до смерти запороть мерзавца». Тут мятежник, к изумлению обер-офицера, прерывисто