Сказания о руде ирбинской - Надежда Афанасьевна Кравченко

жены. Хотел было выпить вино, но Аграфёна быстро подтянулась к мужнину уху и что-то шепнула. Растерянное лицо каторжанина озарилось тёплой улыбкой. Он слегка сам пригубил рюмочку. Из другой чуть пригубила Аграфёна. И с низким поклоном Тихон вернул полные посудинки старикам:

– Будьте нам за батюшку и за матушку. Примите подношение и благословите Божьим и своим милосердием.

Дед довольно переглянулся с супругой: «Блюдёт старину ватажник. Нет расстройства свадебному порядку. Не оконфузился Тихон». Супруги медленно выцедили наливку. Старуха вдохновенно перекрестила чету и важно промолвила:

– Поздравляем вас, дитятки, с законным браком! Дай вам боже долго жить, друг дружку горячо любить.

– Ну, вы оставайтесь с богом, а нам с дружкой пора провожать молодых до постели, – значительно оповестил окружающих тысяцкий и неверными шагами направился к выходу.

– Лёгких дверей вам! – шутливо выпроваживали уходящих хмельные гости, но Бекетов задержался у порога и озабоченно предостерёг нетрезвых сотрапезников:

– Вы, людки, шибко-то не бражничайте. Завтре штоб опойных не было. Похмельного стола не будет.

Хотел добавить, мол, «перед смертью не надышишься», да осёкся, прикусил губу: «Чево людкам портить праздник?»

– Дорогушечка ты наш! – расплылся в развесёлой улыбке заводской конюх Максим Кушнытьев. – Да ты ж не переживай. Всё будет ладом. Я лично прослежу, штоб чересчур балдых не было.

Тихон, Аграфёна и Сиверцев брели в темноте наугад, прислушиваясь к шороху стариковских шагов. Шатучий блюститель старины еле телепался, опираясь на батог. Дедок часто спотыкался, но, подхваченный властной рукой супруги, всё-таки привёл постояльцев к низенькой старой засыпнушке с плоской крышей. Старуха отцепила от своего локтя пьяного хозяина, усадила на стоящую у дверей чурку, вынула из фартучного кармашка свечу и кресало. Зажгла свечу и распахнула хлипкую дверцу. Колеблющийся огонёк осветил помещение, похожее на старый, заброшенный курятник. Большую половину курятни занимал широкий топчан. Продавленный соломенный тюфяк был застелен чистой синей простынёй. На постели лежали две перьевые подушки в цветастых наволочках и тёплое лоскутное одеяло. В углу виднелась маленькая глинобитная печурка.

Поселянка распахнула чугунную дверцу печи, запалила свечой заранее приготовленную растопку. Огонёк, потрескивая, живо заплясал на свёрнутой бересте, перескочил на тонкую лучину.

– Ну, как-то так. Не обессудьте, чем богаты, – поправив выбившиеся седые пряди под клетчатый платок, развела руками названая матушка. – Рады б в избу пригласить, да места нету. Сами – в кухне на печи, сын с женой – в горнице, полати забиты голозадыми жителями.

– Знатные нары! – одобрительно цокнув языком, «заценил» брачную постель Ванька Сиверцев.

– Во тесно, да не в обиде. В притир к молодухе пуще упоромишься[411]. Не отвертится, – икнув, подмигнул дедок Тихону. Аграфёна вспыхнула стыдливым румянцем, а старуха крепко двинула супруга в бок кулаком:

– Замолчь, охальник.

Она ласково погладила смущённую каторжанку по плечу:

– Ты, дева, не обижайся на старого дурня. Дед нынче балдой, вот и мелет чё попало. Язык-то без костей.

– А чё? Я ничо. Надо ж догадать новожёна, штоб не опара-пара-финился, – еле ворочая языком, таки выговорил «свадебный распорядитель».

– Без тебя управятся! – сердито шуганула его «половина». – Ну, оставайтесь за хозяев. Бог вам в помощь!

– Иван, проводи стариков до дома, – шепнул Сиверцеву Тихон. – Дед-то совсем сырой.

– Лады, Полтора Ивана, – отозвался карманник и дурашливо заверил, – доставлю, как родных, до самого порога.

Он догнал стариков, бережно подхватил обоих под локти и безошибочно повёл по делянке к их неказистой избёнке, развлекая по пути весёлыми, слегка неприличными байками.

Аграфёна лежала, доверчиво уткнувшись лицом в крепкое плечо мужа. Она плакала. Тихон мягко успокаивал её, гладя пушистые завитки, и тихо целовал густые смоляные волосы. Наконец, она затихла. Оба молчали. Тихон молчал, потому что боялся неосторожным словом вновь разбудить в жене безудержный плач. Аграфёна – потому, что никак не могла выплыть из горького тумана памяти. Сначала – о брачной ночи с первым мужем Константином. Как он дико рычал и когтил её тело. Как болели грубо измятая грудь, исцарапанные бёдра. Как от обиды скукожилась душа. И распрямилась только тогда, когда встретила бесшабашного Сергея Макеева. Ах, какая безоглядная лихорадка преступной страсти овладела всем её телом! Оно дрожало и пламенело от изощрённых ласк любовника. Но душа, которая, как бутон жарка, только начала трепетно расправлять лепестки, внезапно была подло растоптана иудиным сапогом предателя.

Ни единой слезы с той поры не пролила Аграфёна. А сейчас плакала. И слёзы эти были лёгкими, светлыми, очищающими. Напополам с радостью. Ибо впервые её брали так бережно, осторожно и нежно. И тело ответило. Сначала робко, как отвечает эхо из глубины колодца. А затем полыхнуло. Оглушительно. Яростно. Истомно… И душа, вспорхнувшая вольной птицей, была абсолютно согласна со страстной вспышкой плоти. Почувствовав это, Аграфёна улыбнулась сквозь слёзы, а затем вдруг зашлась грудным, воркующим смехом. Раскрыла широкую ладонь мужа и прикоснулась к ней влажными губами. Тихон поднял удивлённые брови:

– Ты чёго, Грушенька, сердце моё?

– Душу мою ты, Тиша, словно воробушка зимой, в ладонях отогрел. Душа моя – птаха вольная. Всегда из силков прочь летела. А к тебе по доброй воле в ладошку села. Не обидишь?

– Вишь, вольная какая. Коли по своей воле села, так по своей воле и вспорхнёшь, коли што не так. Душу цепями ведь не скуёшь. Тока лаской да любовью около себя удержишь. А я уж постараюсь удержать.

Тихон крепко прижал Аграфёну к себе и вновь припал к жарким губам жены. Утомлённые и счастливые, они вскоре успокоились и задремали.

Вдруг черноту ночи пронзил громкий, леденящий душу волчий вой. Он то резко взмывал к чёрному полотнищу неба, то глухо катился к подножью Железной горы. Тотчас к нему присоединился истошный вой целой стаи.

Аграфёна вздрогнула, прижалась к спящему мужу. Ей стало тревожно, сердце защемило от недоброго предчувствия.

Душераздирающее завывание волков сменилось грозным рыком. Где-то в таёжной глуши свирепо рявкнул хозяин ирбинского урочища, крупный медведь-лончак, занявший эти угодья вместо дряхлого шатуна-канибала. Заслышав его, молодой вожак предпочёл уступить опасному сопернику и торопливо увёл свою малочисленную стаю вниз по реке. И вновь всё стихло.

Светало. Аграфёна тихонько приподнялась с топчана, бесшумно подошла к остывающей печурке. Раздула тлеющие угли, подкинула бересту и смолистые поленья. Затем сняла с вбитого в стену гвоздя старую хозяйскую однорядку, накинула на плечи и вышла наружу – набрать охапку поленьев. Она глубоко вдохнула холодный воздух озимника и, охнув, замерла. Мертвенно-блёклое бельмо тусклого солнца медленно выползало из хмарных туч, нехотя освещая полусонную пойму, где, глухо ворча, билась в ошейнике запруды незамерзающая вода каторжанки-реки. Нудно скрипели на ветру ветви старого осокоря, росшего рядом с их «ночным приютом». Она поёжилась и тотчас