Сказания о руде ирбинской - Надежда Афанасьевна Кравченко

Заводчане колыхнулись возмущением.

– Тихон, ястри тя, а ты ведь крест целовал не бросать нас, – напомнил штрафнику сутулый пудловщик с красными ожогами на бледном лице.

– Раз так… Дал обет сложить голову за вас, от данного слова не отступаюсь, – сдержанно подтвердил Бекетов и скупо улыбнулся поселянам.

– Охо-хо! Мы таперича их генералов не боимся. У них Смешилов, а у нас Полтора Ивана! – завопил зобатый каталь с длинными, жилистыми руками и по-братски крепко обнял сидевшего рядом каторжанина с выжженным клеймом «В» на бугристом лбу и «О» и «Р» на щеках.

– Пущай их теперя хуть целый полк будет. Всех расколошматим! – в запале размахивал собачьим треухом Максим Кушнытьев.

Сход решил: зачинщиков бунта не выдавать. Подписку о послушании ни под каким принудом не делать. В работы не идти, покуда заводчик не выплатит жалованье и не выдаст провиант за все прошедшие месяцы.

Бекетов вновь прошёлся внимательным взглядам по возбуждённым лицам заводчан. Убедился: «Решение принято единодушно. В лицах мужиков нет робости, бабы тоже смотрят безбоязненно». Заговорил, завершая разговор. И его слова, словно валуны, тяжко сползающие с каменной осыпи вниз, поставили крест на дальнейшем споре:

– Будет бой. Честный и праведный. Всего два вольных дня вам дадено. Будьте с семьями. Им больнее.

Помолчал, и все обратили внимание, что его беспокойная душа мается ещё чем-то. Он встал, заходил взад-вперёд и, наконец, рубанул ребром ладони прокуренный воздух. Выпалил:

– Но ведь и мы, каторжане, чай, тоже люди. Не всё нам бездомовьем по свету бродячиться. Тож хочем семейственности, собственной избы.

Тихон потупился и смущённо пробормотал:

– Я к чему это веду, людки. Ведомо вам, поди, что у моего сердца есть сердечная присуха.

Тут он внезапно улыбнулся, и его строгое лицо смягчилось. Тёмные глаза потеплели. Он поискал взглядом Аграфёну, подошёл к ней и вывел зардевшуюся каторжанку за руку перед поселянами. Низко поклонился:

– Нет у меня отца-матери. Не у кого спросить. Вас прошу. Благослови, мир, обрачиться с избранницей моей, Аграфёной Шапошниковой.

Атмосфера в конторе разом переменилась. Народ зашевелился, загомонил, придирчиво рассматривая молодую каторжанку.

– Смотри-ка, губа не дурра, – выдохнул зобатый каталь.

– Ой, баска… – завистливо согласилась худощавая баба с коричневыми пежинами на сухощавом лице. – Ладненька. Голенастенька.

– По всем статьями дева вышла, – подтвердил Яков Шилов.

– Нет, не дело затеял заголовщик, – заворчало сивоусое старичьё. – Севодня венчался, а завтре скончался? Ночью – жена, утром – вдова?

– И что? Наша каторжанская жизня от родин до смерти – один шажок, – твёрдо возразил им Тихон и ласково погладил смуглую девичью руку. – Не хочу я, штоб потом моей любушке злоязычный осуд был. Мол, на то она и каторжня, штоб греховодничать в срамотном беззаконии. Хуть един день да наш. А прожить его хотим по-людски.

– Правда твоя, Тихон! Пока живой, об живом и думай, – поддержали его мужики. – Даём добро!

– Слышьте-ка! Не можно это. Из-под мужика бабу штрафник берёт, – зло выкрикнула из толпы Лизка Жирёха и скривила поблекшие губы. – Блажница – Пашки Жибинина сожителка.

– Захлопни поддувало, звониха! Нам ли не знать? Жить-то жила с приказчиком, да поганца до себя не допускала. Об Аграфёне худа молвить нельзя. Баба не хапанная. Эт ты, лярва гуляща, за грошик ломаный половиком под кажного стелешься, – презрительно сквозь зубы процедила одна из поселковых баб.

– Верно. Баба неподступная, – подтвердили рудничные парни-охальники. – Кошка царапучая. Чуть что, живо без глаз оставит.

– Ох-хо-хо! Вспомнила, дурка, Пашку Жибинина. Да где он теперя? Сгинул без вести. Поди-ка давно ужо у чертей котлы кочегарит, – хохотнул Сашка Кузнецов и задорно провозгласил: – Обженим, браты, нашева ватажника!

– Ишь ты, какой прыткий! Старину-то соблюсти надобно, – съязвил костлявый дедок и сердито стукнул батогом об пол. – Тараканы и те, допрежде, чем склеиться, усами пошекотятся. Должный порядок есть.

– Ты чё, старый хрыч, чеканулся? – покрутил у виска пальцем Максим Кушнытьев. – Есть у нас время свычаи блюсти? Эт ж не на один день.

– До вечера время ишо есть. Хуть на скорую руку, а обрачуем ватажника как полагается, – упорствовал настырный старик. – Чай, не кажный день женится.

Встал, повернулся в красный угол конторы, где висела икона, перекрестился и сказал:

– Сымайте, бабы, икону. Будем благословлять молодых.

Через минуту благочестивый старик уже держал в руках икону Казанской Божьей Матери, а молодые стояли на коленях. Он торжественно выпрямился, оборотил образ к молодым и важно промолвил:

– Ну, молодые, живите… Сколь Господь даст. Честно, в любови и верности. Благословляем вас.

И трижды перекрестил святым образом склонённые головы Тихона и Аграфёны:

– Спаси вас Бог и пресвятая Богородица.

Когда молодые поцеловали образ, семинарист Санька Пугачёв зашипел на ухо сидящему рядом кузнецу:

– У стратига нашего, поди-ка, и алтына-то за душой на обручалишные кольца и венчание нетути? А поп за «здорово живёшь» окручивать не станет.

– Не боись. Кольца я, по просьбе Тихона, ещё с вечора шементом[406] сковал, – успокоил его вольнонаёмный кузнец и похлопал по карману. – Туточки оне. Не золотые, конечно, а ваши – кандальные. Из цепного железа. У меня этого добра в кузне навалом.

Семинарист просветлел глазами, пошутил:

– А чё? Коли обручились с каторгой железными браслетами, то и железные венчальные кольца, пожалуй, в самый раз. Такие накрепко, навеки к жёнушке бузуя прикуют.

– Вот и славно, – удовлетворённо произнёс дедок, закончив обряд. – Ну а тепереча… в церкву, как суть Божия велит. У нашего прихода нынче свой, не наезжий поп есть.

И старик первым степенно двинулся к выходу.

– Кто таков? – живо заинтересовались поселяне.

– Михайло Попов. Из Курагинского приехал, – проявил неожиданную осведомлённость семинарист-отступник Санька Пугачёв.

Окружив его, забросав вопросами, поселяне всем скопом направились к острожной Екатерининской церкви. Обсудили по пути братчину[407], наказав шустрым бабёнкам нести какую-никакую снедь в контору, да накрыть там столы. Мол, пир – не пир, но чтоб гулял весь мир. Ванька Сиверцев, заслышав сие краем уха, сменился в лице: «Господи, чё там у вас есть-то? Лапка от суслика, да дырка от бублика». Он потихоньку сбавил шаг, а потом и вовсе отстал, развернулся и побежал вприпрыжку совсем в другую сторону.

Кабатчик питейного заведения, прознав про каторжанскую свадьбу, сам вызвался одарить гостей зелёным вином в залог будущего дружелюбия меж ними. И пошла суета по местам…

Деревянный храм высился и блистал чешуйчатым золочёным пятиглавием в прозрачной голубизне неба. Красовался кружевом узорочья, вырезными переходами ярусных шатров. Лёгкий ветерок шевелил мёрзлые ветви белоствольных берёз, простодушно приникших к бревенчатым церковным стенам. Снег громко хрустел под торжественным ходом грубых каторжанских котов и мягких ичигов поселенцев. Шутки и разговоры сразу смолкли, как только семинарист Санька