Сказания о руде ирбинской - Надежда Афанасьевна Кравченко

пожухлые коричневые стебли бурьяна. И ему казалось нелепым, что именно в этот ясный день, где даже лёгкая тучка не омрачает сияющей голубизны неба, а с хрустальной высоты радостно смеётся, играет и сверкает яркое солнце, он вместе с карателями едет убивать некогда подчинённых ему заводчан. А значит, прольётся чья-то кровь. И бабы на весь рудничный посёлок истошно заголосят над телами мужей и сыновей. Это обстоятельство весьма смущало. Но, заглянув в себя поглубже, в потрясённую позорным изгнанием душу, он обнаружил клубок совершенно противоположных чувств. Углубился настолько, что увидел там совсем другого человека. И этот человек внутренне соглашался с предстоящими экзекуциями. Этот человек даже создал для себя оправдательную теорию, в которой обосновал необходимость насилия в использовании принудительного труда, исходя из экономической необходимости. Этот человек рассчитывал, что его деятельное участие в подавлении восстания каторжан и работного люда зачтётся заводчиком Патюковым, и тот всё-таки оставит его постоянным управляющим заводом.

Эрдман досадливо покраснел: «Боже мой! А куда делся тот восторженный честолюбец, чистоплюй, брюзга, так яростно осуждавший Артемия Сухорукова за неразборчивость в средствах для достижения целей? Когда непримиренец переродился в расчётливого, бездушного карьериста?» Он не мог себе ответить. Хмыкнул и мысленно отмахнулся: «А, впрочем, неважно. Всё это – сантименты юности». Он поднял гордый подбородок и запретил себе заниматься дальнейшим самокопанием. Уже навсегда. Тем более что впереди замаячили первые лесные завалы…

Только к полудню отряд карателей, разобрав завалы, выбрался на торную дорогу к Малой Ирбе. Порадоваться не успели, как у дорожной заставы их встретила большая толпа, заступившая войску проезд к посёлку. Заводчане встретили усмирителей громкими криками, размахивая дрынами и дубьём. В солдат беспорядочно полетели камни и палки. Из земляного засыпа устрашающе высунулись стволы ружей. По команде Смешилова колонна остановилась. Это вызвало новую бурю эмоций у заводчан.

– Зачем пожаловали, ждани незваные?

– Робя, угостим «кислу шерсть» «берёзовой кашей»? Мало не покажется!

– Оха-ха! Нахлебаются, супостаты, вдосыть.

Смешилов выехал вперёд, поднял руку и резко гаркнул:

– Молчать, смутьяны! Сей же час соблаговолите принять Указ от его превосходительства Енисейского губернатора.

Толпа затихла, прислушиваясь к скрипу глухого голоса. В заводчанах вспыхнула смутная надежда, что их вопль наконец-то услышан верховной властью. Люди взволнованно переговаривались:

– Может, и впрямь там послабления нам прописаны?

– Лады, командир, – крикнул Бекетов. – Берём твою грамоту. Но ежели вздумашь хотя бы одного нашева мужика взять под караул, мы у всей твоей команды руки-ноги переломам. И тя зашибём до смерти.

Он повернулся к заводчанам:

– Кто обсмелится сходить?

Из толпы вышли сутулый прокатчик и заводской конюх. Они медленно пошли к карателям. Смешилов, не сходя с коня, вручил Указ Енисейского губернатора пожилому рабочему, а затем, помня наказ Бенского про начальную «ласку», наклонился к нему и тихим голосом проскрипел:

– Выдайте под арест главных зачинщиков бунта, и будет вам милость.

Затем, не глядя, отвёл руку в сторону возка, а сидящий в нём Эрдман подъехал и торопливо сунул ему в ладонь заранее приготовленный список рудничных неблагонадёжников.

– Сроку вам двое суток. А ежели обсмелитесь противничать, то велено поступить с вами, как с сущими злодеями.

Обер-офицер натянуто улыбнулся. Получилось фальшиво. Больше того – презрительно и властно. Зато умаявшийся в дороге конь подпоручика доверчиво вытянул морду и ткнулся в карман конюха, учуяв запах хлебных крошек. Максим угостил коня завалявшейся коркой, погладил по гриве:

– Ты, господин командёр, не шипи. Конь у тя и то ласковей. И не торопи нас, – с дерзкой улыбкой ответил конюх. – Мы сходом решать будем. А как порешим, так ответ и дадим.

Он дружески похлопал коня у холки, подтолкнул в спину второго переговорщика, и оба вразвалку пошли назад, помахивая в воздухе важными бумагами. Услышав за собой просительное ржание коня, Максим не обернулся, а только выдохнул:

– Это ж надоть? Скотина – аки человек, а человек… хужее скотины.

– А как жа! Дали кнут и власть, вот и скотство – не напасть, – сумничал прокатчик. – Не переживай, Максим, табе энто не грозит…

Принимая свитки, всегда сдержанный Бекетов невольно съязвил:

– Пошла писать губерния…

– А как жа! – снова поддакнул прокатчик. – Грамотныя машут пером, неучи – дубьём. А кто кого одолеет… одному ему известно.

И он ткнул жилистым пальцем в невинно чистое небо.

Бекетов внимательно выслушал Указ и список Эрдмана, которые ему тут же прочитал Ванька Сиверцев. Глухо сказал:

– Назавтра соберём сход. Их воля – народная воля.

– Это чё? Я самовольно псам конвойным дам накинуть на себя аркан? – возмутился Сиверцев на свою фамилию в списке заговорщиков.

– Погодь ерепениться. Послухаем, что людки скажут. Верю – не выдадут, – осадил его Тихон, но лёгкая рябь сомнения всё-таки пробежала в глубине тёмных глаз ватажника.

Он скрутил бумаги, сунул за пазуху и пошёл отдавать последние распоряжения. Оставил усиленный дозор на заставах, а остальных ополченцев, объявив им о завтрашнем сходе, отправил в посёлок.

Раздражённый несвойственной ему ролью парламентёра, подпоручик Смешилов тоже глянул вверх. Ни облачка, ни тучки. Непогоды небеса не обещали. И он дал отряду команду отступить на версту, расположиться в плоской горной ложбине, разжечь костры, выжидая окончания времени ультиматума. Ничего не поделаешь – губернская инструкция!

Глава пятая

И народный сход, и церковный приход

Губернаторский Указ большого впечатления на участников схода не произвёл. «Не впервой угрожают», – читал на их лицах Тихон Бекетов. А вот список заговорщиков расшевелил, и он решился сказать:

– Коль задумаете сдаваться, воля ваша. Обсудки нет. Понимаю. Бой – дело кровавое. У вас семьи за плечами. Нам же, кроме воли, терять неча.

Тихон сделал паузу и обозрел всех до единого, набычился и упрямо продолжил:

– Но и выдачи от вас не будет. Не ждите. – Он тяжело припечатал ладонью список Эрдмана к зелёному сукну. – Я с сотоварищами уйду к «генералу Кукушкину в сосновый батальон». С вас же взятки гладки. Мол, ушли каторжане скрытно, глухой ночью. Знать ничаво не знаем, ведать не ведаем. Таково наше каторжанское слово. Решенье за вами.

– Покажь-ка нам Указ, Полтора Ивана, – вдруг повелительно скомандовал семинарист Санька Пугачёв.

Он развернул скрученный лист, лукаво сощурился и заблажил, размахивая листом Указа:

– Православные, глум[404] и блазь![405] Сука-подпоручик гумагу-то подсунул нам ложную. – Он для убедительности прошёлся по первым рядам поселян, тыча в смятенные лица мятым документом. – Обманство всё! Дурят нашева брата. Ой, дурят! Документ ненастоящий! Золотых царских литеров нету! Имеем право не соглашаться. Вот так!

И бросил свиток на стол.

– Да разви мы выдадим солдатне наших лучших сотоварищей? – вскочил с места и обратился к людям