Сказания о руде ирбинской - Надежда Афанасьевна Кравченко

– Батюшко, отворисся. Твои прихожане пришли в нужде до тебя.

Но наглухо запертые двери ответили им гулкой тишиной. Сутулый каталь приложил хрящеватое ухо к поверхности дверей, внимательно прислушался и оповестил озадаченных поселян:

– Верняк, там кто-то шебуршится. Затаился пастырь и ни гу-гу.

Курагинский жидкобородый попик Михайло Попов тоже прильнул круглым глазом к дверной щели с обратной стороны двери, мысленно прошептал: «Ну, вот! Дождалси. Послал Бог паству». Он с опаской вгляделся в поселян. Вдруг один из них непочтительно забарабанил кулаками в сколоченную из толстых плах дверь, сердито заорал:

– Эй, рясоноша долгогривая, мать твою перемать! Живо отпирай избушку бабы Кати![408]

Тут-то Михайло Попов и припомнил: «Осподи! Эт же варначьё!» Испуганно отшатнулся от дверей, дрожащей рукой торопливо перекрестился на икону Христа Спасителя. Пожаловался святому образу:

– Нет, штоб сидеть в Курагинском, как мышь под папертью. Сам… сам же выпросил у благочинного Филарета приход на кормление. Вот он и сунул мя в самое осиное гнездо. Спаси, Господи!

Под настойчивыми ударами кулака деревянный затвор дверей заскрипел, грозя выпасть из железных скоб. Михайло Попов нервно заходил возле входа. Укрепляя себя в решимости, вспомнил, как перед отбытием архимандрит Минусинска и Минусинского уезда ему строго наказывал, лукаво щуря старческие глаза:

– Негоже дому Божьему без должного призору в сиротстве стоять. Поезжай, Михайло, и, как истинный пастырь агнцев Божьих, вразумляй светом Божьей истины стадо заблудшее. Отеческой лаской и Христовой любовью склоняй к смирению и покаянию.

Благочинный Филарет, а в миру Фортунат Петухов, двадцать с лишним лет сам лез на рожон, обращая воинствующих кыргызцев в веру Христову, и от подчинённых ему церковных служителей требовал подвигов духовных. Жидкобородый попик тяжко вздохнул и боязливо пролепетал, вновь обращаясь к светлому лику Спасителя:

– Господи Иисусе!.. Помоги мне грешному! Избави от напрасныя смерти живота моево. Спаси и защити от огня и меча бунташнова.

Собрался с силами и дрожащей рукой скинул вниз доску затвора. Перекрестился и уже настежь распахнул дверные створы. «Государевы злодеи» повели себя смирно. Попросили о скором исполнении требы почтительно. Оплатили таинство, хотя и копейками, но сполна. Видать, собирали всем миром. В кучке медяшек даже серебрушка проблеснула. Михайло Попов, зайдя за алтарь, украдкой на зуб монету попробовал, не поддельная ли? Нет. Оказался настоящий царский «рупь». И страх постепенно отступил. Церковник взбодрился и повеселел.

Священнодействовал уже без опаски. Творил таинство даже с некоторым любопытством. Не было у него ещё такого жениха. Одет был суженый далеко не празднично – в рубище грубого холста с бубновым тузом на спине. Обут и того хуже, в заплатанные морщенные «порши» с сыромятными обмотками вокруг ступни. А невеста – тоже в неприглядном каторжанском халате поверх серой конопляной рубахи. Но вскоре любопытство перешло в умиление. Уж больно крепко «злодей» с пронзительным взглядом тёмных глаз сжимал уцелевшими пальцами «клешни» тонкую свечу и трепетно глядел на молодицу, из-под ситцевого платка которой жгуче блестели чёрные глаза. На взволнованном лице каторжанки ярко рдели пятна лихорадочного румянца. Священник благословил молодых молитвой и принял обручальные кольца от корявого дружки молодожёна. И чуть было не выронил их на пол. Таких тяжёлых венчальных колец Михайло Попов доселе не видывал. Это были широкие, наскоро оббитые кузнечным молотом, шероховатые звенья цепей. В замешательстве кутейник наблюдал, как Тихон надевал массивное железо на тонкий смуглый палец суженой, а та смотрела на жениха с тёплой и сокровенной лаской. Ошеломлённому Михайле на минуту даже показались излишними положенные по обряду слова. Но священник вовремя опомнился и произнёс положенное:

– Отвергни от себя лживость уст и лукавство языка удали от себя. По добру ли, по согласию ты берёшь в жёны свет Аграфёну? – торжественно обратился он к беспалому каторжанину.

Бекетов усмехнулся:

– По добру. По взаимному согласию.

– Клянёшься ли любить и в горе, и в радости супругу свою?

– Любить буду, как душу свою, – твёрдо произнёс жених и погладил смуглую руку Аграфёны. Она в ответ признательно улыбнулась ему.

– Не по понуждению ли идёшь за нево, дева?

– Своевольно иду. По моему хотению.

– Клянёшься честно блюсти венец брачный?

– Верна буду до гробовой доски, – в свою очередь поклялась Аграфёна.

Когда брачный обряд, наконец, был закончен, а священник намерился идти переоблачаться, Тихон приветливо пригласил его:

– Приходи, батюшка, в заводскую контору с нами оттрапезничать. Желанным гостем будешь. Вон товарищи мои тебя проводят, – и повернулся к поселянам, ища глазами Ваньку и Максима. Но ни того, ни другого не обнаружил. «Обиделись, чё ли?» – нахмурился Тихон и приставил к попу семинариста Саньку Пугачёва.

Михайло Попов согласился, даже возрадовался приглашению на каторжанскую свадьбу, мысленно отметив её весьма практичную сторону: «Бог смиренным даёт благодать там, где её и не ждёшь. Вот и мне дал Господь хлеб насущный на сей день». И, пройдя в аналой, меняя облачение, всё рассуждал, но уже с покровительственно-отеческим благодушием:

«Усердной проповедью и незлобивым долготерпением совлеку я заблудшее стадо с сатанинского пути непокорства и направлю нечестивцев по стезе кротости и послушания. И будет за то мне благодать от архимандрита Филарета. Глядишь, благочинный другой приход даст. Побогаче…»

А Тихон взял за руку счастливую Аграфёну и под одобрительные крики народа повёл к двери, что выводила их в новую, семейную жизнь. Но дверь распахнулась сама. И все ахнули. В ярко-небесном от хлынувшего света проёме, возле самых ступеней, красовалась нарядная тройка. Кони нетерпеливо били копытами, а под дугой призывно звенели мелкие колокольцы. На облучке сидел бравый конюх Максим Кушнытьев. Он широко улыбался и поторапливал:

– Поспешайте, молодые! Кони ждут вас удалые! Эх, прокачу!

Ещё долго по острожным и поселенческим улицам звенели радостные бубенцы, собирая у заборов всех от мала до велика и разнося весть о бедово весёлой каторжанской свадьбе. За санями лихо мчали дровни, гружённые горластыми гостями, облепившими Саньку Пугачёва, который отчаянно рвал меха своей неизменной гармошки-трёхрядки.

«Господи, благослови!» – летело вслед с троекратным перекрестием.

Глава шестая

Перед смертью не надышишься?

Аграфёна устало прислонилась к крепкому мужнину плечу. Она с улыбкой смотрела на бесшабашное веселье гулёвщиков и была безмерно благодарна им за столь человечное отношение к их с Тихоном нечаянному счастью. Да и самим ссыльным нынче отколола судьба какой-никакой, а кусочек беззаботной радости. И где-то по наитию прозорливого женского ума она догадывалась, что вся эта лихорадочная свадебная кутерьма была затеяна не только для молодожёнов. Просто после тяжкого долготерпения, в канун предстоящего тревожного, а то и кровавого дня, людям нужны были и этот праздничный