Сказания о руде ирбинской - Надежда Афанасьевна Кравченко

На Сухорукова вновь накатил морок. В башке управленца помутилось. Судорожно настрочив непонятный документ, он швырнул его на край стола:

– Подавись, оглашенный.

– Ну, это ж другой расклад! – нагло ощерился колодник. – Мы ж таперя почти кумпаньонщики. Щас и я намазюкаю проход к богачеству.

В глазах карманника ярче заёрзали опасные жёлтые огоньки. С хитрым прищуром предупредил:

– Барин, будешь богат, будешь и рогат. На гибельной дорожке смерть сторожит.

– Не болтай. Рисуй давай, – отрезал Артемий, бросив тревожный взгляд в слюдяное окно. К конторе уже подтягивались заводские специалисты.

– Что ж, воля твоя. Знать, душа тебе дешевле золота, – прошипел Сиверцев.

Левой рукой он отшвырнул в угол конторы лежащий на столешнице пистолет. Спрятанный клинок стремительной змейкой выскользнул из правого рукава карманника. Сиверцев дико взвизгнул и всадил острое лезвие в брюхо Артемия. Сухоруков ахнул и скорчился, судорожно схватившись руками за живот. Сквозь ткань серого сюртука просочилось тёмное пятно крови. Артемий поднёс запачканную ладонь к одутловатому лицу. Словно не веря своим глазам, внимательно рассмотрел мясистую пятерню. Его кровь была густой, тёмной до черноты. Пахла раскалённым железом.

Управляющий с мольбой посмотрел поверх головы каторжанина. Конопатый рыжий бес, так похожий на Пашку Жибинина, злобно, по-собачьи скалился в злорадной усмешке. Сухоруков тяжко, с укором простонал:

– Чёртушка Жибинин, за что?

Артемий судорожно, из последних сил, скомкал окаянную расписку и простонал:

– Эх-х, бес попутал.

Карманник с опаской оглянулся на дверь:

– На ково бельма-то пучишь? – и ещё раз торопливо провернул нож в ране управляющего. – Да сдохни же, окаянец!

Грузная туша управляющего в последний раз содрогнулась в смертной конвульсии. Дёрнулась и затихла голова, упавшая на последний для Сухорукова приказ хозяина.

– Бес, гришь, попутал? Не боись, господин хороший, богатому и в пекле будет, как в раю. Откупишься…

Ванька спокойно обтёр лезвие о серый сюртук управленца. Обошёл казённый стол, сел по-турецки на пол, лицом к двери, и в ожидании ареста стал заворожённо разглядывать кыргызский клинок. Бежать было поздно. На крыльце конторы уже слышался говор спешивших на совещание рудничных специалистов.

Книга четвёртая

Бунт

Часть первая

Точка кипения

Глава первая

Скорбные хлопоты

Чрезвычайное происшествие на Ирбинском руднике не прошло бесследно. И полетели рапорты-отчёты в разные инстанции о принятых мерах, ответные приказы и прочие деловые бумаги, дабы снизить накал страстей и привести в норму жизнь и быт каторжанской околицы.

РАПОРТ В Минусинское Окружное Правление, начальнику округа, надворному советнику Михаилу Фёдоровичу Родичеву из управления Ирбинской заводской конторы от горного инженера Олега Дмитриевича Эрдмана

«Управление Ирбинской заводской конторы доводит до Вашего сведения, что по приходу управляющего заводом Сухорукова Артемия в контору содеялось заколотие его до смерти колодником Иваном Сиверцевым. При дознании истины выяснилось, что оный колодник скрытно в рукаве пронёс кыргызский поясной нож и оным его, Сухорукова, заколол, в чём чистосердечно признался и был посажен на цепь в колодничьей избе. Упущение сие произошло по вине самого управляющего Сухорукова, который не дал произвести конвойному должный досмотр каторжника, потому конвойному учинено наказание тридцатью ударами шпицрутенов. Оное произведено было в точную известность, вследствие чего последний лишился ума и был отправлен на лечение в госпиталь к Зиновию Ноздре.

Казак Пётр Сыч, нож которого был покраден колодником по глупому недоразумению, от оного наказания был избавлен, но сделан строжайший выговор, заметив ему, что подобная небрежность в хранении оружия навлечёт на себя чувствительный денежный штраф.

Решено:

Колодника Ивана Сиверцева под строгим караулом препроводить в Минусинский земской суд, а отобранный у него кыргызский нож приложить к делу, как прилику совершённого преступления, об чём в Енисейское губернское правление незамедлительно сообщить.

Освидетельство для Минусинского земского суда:

Заводским лекарем Зиновием Ноздрёй учинён досмотр убиенному Сухорукову Артемию. У того рана оказалась выше пупа, в правой стороне под самой грудью, так что кишки были прорезаны по паху в три с половиной вершка, отчего Сухоруков получил себе неизбежную смерть. По окончании освидетельствования были отправлены извещения о смерти – супруге управляющего, Ефросинье Степановне, и заводчику Василию Патюкову».

Ефросинья Степановна, получив от нарочного известье о смерти мужа, сначала свалилась в беспамятстве, а потом и вовсе занедужила. Пришлось её старшенькой дочери Антонине брать скорбные хлопоты на себя. По слёзной материнской просьбе тело решили привезти в Минусинск и упокоить на городском погосте. Восемнадцатилетняя Тоня подставила чистый выпуклый лобик под благословление материнской руки, тут же бессильно опавшей на цветной пододеяльник, и немедля стала собираться в дорогу. Надела тёплый салоп, накинула на светло-русые волосы тёмный вязаный платок с ажурной каймой. Взяла самошитую из остатков салопной ткани сумочку. Деньги, необходимые для найма по перевозке тела, замотала в тонкий батистовый платочек и для надёжности вложила в одну из ватных подушечек, что прятала в лифчике, ибо тайный подклад зрительно несколько увеличивал округлости молодой груди. Договорилась с извозчиком, коренастым, густо бородатым мужиком, и по сходной цене наняла крытый лёгкий возок. Наскоро сделала распоряжения прислуге по дому, расцеловала в щёки младших братишек и, перекрестившись у домашних икон, выехала из Минусинска.

В Малой Ирбе она сразу же направила кучера к заводскому госпиталю. Зиновий Ноздря взял каганец и скорбно повёл её в ледник, где хранилось тело покойника. Тоня вошла в дверь низкого сруба, засыпанного по самую крышу землёй. В тёмном, холодном помещении на грязном полу лежал накрытый холщевиной труп управляющего заводом. Лекарь наклонился и хладнокровно отогнул край полотна. Девушка увидела восковое лицо отца и всхлипнула. Оно было теперь как будто усохшим, жёлтым, с навеки застывшим выражением предсмертного недоумения. Припухлые веки опали, привычно властные складки у рта смягчились, а подбородок жалко отвис. Она отвела слезящиеся глаза и вопросительно посмотрела на лекаря. Зиновий Ноздря сконфузился, но, в предвкушении барыша и выпивки, быстро забормотал:

– Не извольте беспокоиться, барышня. Приведу покойничка в божеский вид. Только платье принесите и… – Тут он замялся, прикидывая, сколь можно содрать с юницы.

В мозгу лекаря копошились сомнения: «Вроде б неловко. Как-никак, а дочь бывшего управляющего. Благодетеля, можно сказать, у которого после пропою часто столовался. Но… когда ещё такой куш обломится? Каторжан-то за здорово живёшь в «могилёвскую» провожаем. Взять с варначья нечего. Гольё и босота. Тьфу ты, пятнай их нечистик!» Эскулап потупился и промямлил:

– Уж не обессудьте, Антонина Артемьевна, но на домовину и прочее вспоможение потребно пять рублёв.

Девушка торговаться не стала. Стыдливо отвернулась от лекаря, достала из заветного места ассигнации. Не