Сказания о руде ирбинской - Надежда Афанасьевна Кравченко

– Чой там посулил начальник-то? – раздался над всеми голос тугоухого кантовщика.

– Ничаво не засулил, – «перевёл» для него заводской конюх Максим Кушнытьев. – Сказал – драть будут да вешать.

– От те и дождались заступничков, – вздохнул пожилой рабочий Семён Горбатый.

– Ворон ворону глаз не выклюнет, – согласно кивнул Яков Шилов.

– Кончай зряшный скулёж, робя. Айда отсюда! Как ни тыкай, не ворочай, палки хрен всегда короче, – подытожил охальник-семинарист Санька Пугачёв, достал балалайку со спины и загорланил на весь острожный двор:

Не хрен на хрен наматывать нитки,

Не хрен тень на плетень наводить.

На хрена нам хреновы «опитки»,

Мы пойдём на хрен рыбу ловить…

Рудничный люд потянулся за ним, подшучивая прежде всего над собой, что очередной раз их «скулёж» всем, даже самым высоким начальникам, был по… Потешались и над начальством, которое смешно «пузырилось» на помосте, красно баяло, обещая… столь же «красные» наказания.

А Санька продолжал тренькать по струнам, разнося в воздухе дурашливое настроение в страхе перед грядущим судным днём:

Ой, боюсь, боюсь, боюсь…

Пойду в речке утоплюсь.

И что-то остановило высокого сановника отдать приказ солдатам. Он коротко бросил Родичеву:

– В Минусинск!

Ехали молча. Каждый думал о своём. Степанов, отвернувшись к оконцу, грустно обозревал скалистые отроги лесистых гор, казавшиеся ему высокими стенами острогов. «Отроги… Остроги… Похоже». Сановник уныло размышлял: «И куда? Куда бегут эти безумцы, когда вся Сибирь – тюрьма? По мне, так есть два пути решения проблемы. Первый – ненасильственный. «Исправление нравственности последует само собою, если работы будут не тяжелы. Ссыльные будут обуты, одеты и накормлены». Но частный предприниматель не внимает благим рекомендациям. Человеколюбивые призывы – глас вопиющего в пустыне. Свой карман дороже. Существует и иной путь, более надёжный и практичный. Хотя на первый взгляд – прожект фантастический: усеять всю Сибирь сетью колоний-поселений. И уж там ссыльнопоселенцы-землепашцы будут возделывать хлебные нивы под неусыпным полицейским надзором, пополнять житницу государства почти даровым зерном во благо империи. Исполнительные, покорные каторжные трудяги, уже не помышляющие о рисковом побеге на волю. Ну, и в чём разница? Надо хорошенько обмозговать…»

Губернатор смежил веки и вскоре ушёл в сонное небытие собственных иллюзий. Под монотонный ход возка. Под глухой ритм копыт. Под задорное треньканье балалайки и яд охальной частушки, как нарочно застрявших в голове губернатора-философа.

Глава пятая

Дыхание смерти

Вечером, после отъезда инспекторов, в комнату «колодничьей» избы зашёл надзиратель Федот Глазырин с жестяным котелком. В хорошем настроении он зажёг жировой светильник. Слабый язычок фитилька лизнул масляную черноту темницы. Скудно, но всё же осветил тела двух человек, безмолвно лежащих ниц на ворохе гнилой соломы. Арестанты приподняли лохматые головы, прикрывая ладонями глаза, отвыкшие от излишков света. Надзиратель наигранно добродушно поприветствовал их:

– Дюже ль могите, робяты?

– Да могём ещё пока, – неохотно отозвался Бекетов, удивлённый притворно-участливым тоном Глазырина. Ванька же криво усмехнулся и угрюмо отвернулся от надзирателя. Федот поставил на пол котелок:

– Ну, робяты, изготовьте миски. Я вам кормёжку принёс.

Ванька Сиверцев сел, пошарил рукой в тёмном углу, вытащил из-под груды ветхой соломы грязную миску. Нетерпеливо протянул её навстречу кормильцу и ворчливо забурчал:

– Наконец-то удосужился. А то целый день кишка кишке дулю кажет.

Глазырин усмехнулся и больше обычного налил в миски. Выдал по большому ломтю ржаного хлеба. Ванька, не принюхиваясь к пище, начал жадно хлебать баланду.

– Лопай, лопай, – подмигнув, поощрил его надзиратель.

Бекетов тоже зачерпнул ложкой похлёбку и удивлённо посмотрел на Глазырина:

– Что-то больно жирно хлёбово сегодня? Даже свиные шкварки есть.

Карманник с подозрением уставился на тюремщика:

– Алё-малё! С каких хренов нам такая благодать вдруг?

– Да не вам. Всей каторжне сёдни обжираловка, – пояснил Федот. – По случаю наезда важного начальства.

Он добродушно усмехнулся в седоватые усы:

– Не шибко-то радуйтесь. Завтра баланда жиже будет. Так что наворачивайте шустрей. Вон жир-то в светильнике почти весь выгорел. Уйду, на ощупь хомячить будете.

– Оставь хоть каганец, – заныл карманник. – Окна заколотили. Ни жратвы те, ни света. Скушно до воя…

Он протянул Глазырину пустую миску и тоскливо попросил:

– Поболтай хуть с нами, что ли. Что ещё на воле нового?

Надзиратель выплеснул ему остатки баланды и многозначительно пообещал:

– Завтра вам нового насельника размещу. Наговоритесь. Тот ещё говорун. Всё обскажет, аж уши завернутся.

И действительно, на следующее утро в секретную «колодничью» палату конвой втолкнул Лазаря Горностаева. Старовера тоже приковали к стене. На шею надели широкий ошейник с острыми спицами. Теперь узник уже не мог ни присесть, ни прилечь.

– Эк, как сурово-то! – удивился Бекетов. – За какие грехи, благочестивец, тебя к нам запечатали?

Новый колодник звякнул цепями и прохрипел:

– За весь рудничный мир принимаю страдание. Рёк гибельные речи следственной комиссии.

– Не хило ты, пустосвят, разнуздал своё звякало, – присвистнул Ванька Сиверцев. – Чё ты там набрякал своим боталом, коль тебя в «рогатку» засунули?

– Выхулил перед губернатором Патюкова и Сухорукова – за безживотие заводчан.

Карманник хмыкнул:

– И чё?

– Да ничо! – с досадой проговорил старец. – Окаянный Сухоруков все грехи загодя скрыл.

– Алярм-с, тралям-с! Выходит, зря ты, праведник, хлебалом щёлкал? Сгноит тебя заживо управляющий в секретной каталажке, – не без ехидства поддел его карманник и повёл носом в разные стороны. – Чуешь? Смертушкой пахнет…

– Ша! За правду и пострадать не грех, – угрюмо одёрнул его Бекетов и утешил правдолюбца:

– Не слушай его, борода! Доброе дело – правду говорить смело. Твоё слово было не зряшное. – Он грохотнул в темноте звеньями цепей. – Правда, она сильнее силы. Острее сабли. Железо побьёт и двадцать цепей разорвёт. Верь, твоя правда своё возьмёт.

– Верующий да обрящет… – распевно занудил голос Сиверцева и закончил со злым остервенением: – Батоги да ременные плети. Мориловку да бирку умруну на палец!

Никто Ваньке не ответил. А в полночь заскрежетали затворы. В неурочное время вошёл надзиратель Федот Глазырин с двумя конвоирами. Служивые сняли с цепей изнемогшего от стояния Лазаря Горностаева. Старовер обессилено рухнул на солому. Но конвойные отцепили «рогатку», подхватили старообрядца под руки и поволокли к выходу.

– Куды это вы его посередь ночи? Неуж дня для выпорки не хватает? – не выдержал Бекетов.

– Заглохни, морда каторжанская. Лежи, пока лежится. Не то следом сволокём, – огрызнулся один из конвойных.

Глухая, беззвучная ночь укрыла непроглядной мглой людей, под руки тащивших обмякшего ссыльнопоселенца к плотине. Только громко хрустел под ногами морозный снежок, да тревожно шумела стремнина каторжанки-реки. Но вот на плотине замерцал огонёк от зажженной папиросы. И лейтенант-артиллерист Лев Дураков шагнул навстречу конвоирам. Спросил глухо:

– Ну, что? Без шума взяли?

– Так точно, господин унтер-офицер. Связали, штоб не трепыхался.